Андрей Алексеевич Кокоулин 
Мастер осенних листьев

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66860368
«Мастер осенних листьев / Андрей Кокоулин»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-137804-2
Аннотация

Когда в местечко Подонье Саморского надела прибывают мастера, чтобы набрать учеников, жизнь тринадцатилетней Эльги Галкавы меняется безвозвратно. Неожиданно для себя она становится ученицей Униссы Мару, мастера листьев. С этой поры ее судьба складывается из дорог и местечек, уроков по сложению волшебных картин и боли в пальцах. Огромный сак с листьями она носит за спиной.
В то же время где-то на западе начинает свой поход еще один мастер. Мастер смерти.
Встреча их, видимо, неизбежна.

Андрей Кокоулин
Мастер осенних листьев

Часть 1

– Ну что ты копаешься?
Рыцек успел выбежать во двор и вернуться.
– Ну!
– Сейчас, – сказала Эльга.
Лента наконец проделась в прорезь кофты и сплелась на животе со своей подружкой.
– Ну ты вообще!
Рыцек топнул ногой в башмаке, надул щеки и пропал из дверного проема. Затем появился вновь, чтобы с тоской наблюдать, как Эльга повязывает платок.
– Ветра нет!
– Все равно. Девушки ходят в платках!
– Ёрпыль-гон! – Рыцек боднул лбом косяк и закатил глаза.
Сердце его отстукивало доли времени, похожие на мгновения смерти.
– Все! – объявила Эльга.
Рыцек схватил ее за руку.
– Побежали, тихоня!
Мелькнули ступеньки лесенки, весело залаял пес Кутыня, плеснула вода в корыте, а солнце золотым жаром дохнуло в лицо.
Эльга с Рыцеком выскочили за ворота и мимо степенно бредущих взрослых помчались к постоялому двору.
Качались лопухи, зеленели яблони, покрывшиеся мелкими белыми яблоками, как дурной сыпью, чинил крышу дядя Пойсо, за далеким полем, желтеющим дозревающей пшеницей, распахивали новый участок, тетя Вейра через плетень болтала с Лимой, дочерью тети Гунабун, а в канаве квакали лягушки. Углы Эльгина платка трепетали белыми птичьими крыльями. Рыцек на бегу отмахивался от надоедливой пчелы.
Быстрее! Быстрее! Поскрипывал под башмаками песок.
Дом Кузинеков. Дом одинокого Слепня. Дом бабки Тутоли. А у постоялого двора уже собралась пестрая галдящая толпа. Слышался голос кафаликса:
– …рогие жители! Представляю вам… …теров Края…
– Ёрпыль-гон! – страдальчески воскликнул Рыцек. – Уже началось!
Они протиснулись к изгороди. Рыцек перелез через жердины. Эльгу дед Пихтя поднял на руки и опустил уже внутри двора.
Кафаликс выхаживал по притоптанной земле, важный, усатый, в синих штанах, служебном длиннополом сером муландире и в синем же колпаке с полями.
– Всякому, кто пойдет под руку мастера, кранцвейлер Края назначает содержание в тридцать эринов в этот год! – произнес он.
В толпе ахнули. Сумма, наверное, была большая. Но Эльга ничего не понимала в эринах и все пыталась рассмотреть стоящих поодаль мастеров. Потеющий на солнце кафаликс шагал как заведенный, словно специально мешая взгляду.
– Пусть покажут мастерство, – сказал кто-то из толпы.
– Конечно, – кивнул кафаликс, остановившись.
В это мгновение Эльга разобрала, что мастеров к ним приехало четверо. Не трое, как она сначала подумала, а четверо. Мужчины-мастера стояли, образовав кружок, в ожидании, когда их представят. Женщина же словно пряталась за ними. Она даже отвернулась вбок, и ее лицо показалось Эльге печальным. В ногах у женщины лежал большой серый сак, похожий на гусеницу.
– Я представляю вам Эльмура Изори, – торжественно произнес кафаликс, предваряя слова движением руки, – мастера боя.
Один из мастеров, крепкий, с голым торсом, мужчина лет сорока вышел вперед. Он не стал играть мускулами или кувыркаться, показывая свои силу и ловкость. Он обвел собравшихся серыми, глубоко посаженными глазами и спросил неожиданно низким голосом:
– Кто хочет попробовать?
– Ну я, – сказал дядя Вовтур.
Он был большой, на голову выше мастера Эльмура. Плечи как булыжники, руки как кузнечные клещи. На бритой голове – белый рубец.
Детей отогнали от участка изгороди, да и сами взрослые подались в стороны. А дядя Вовтур, освободившись от короткой куртки, встал напротив мастера в пяти шагах, чуть присел и сжал пальцы в кулаки.
– Нападать?
Мастер боя сузил глаза и кивнул.
– Нападай. – Он вытянул руки и соединил ладони.
– Эх-ха!
Дядя Вовтур ринулся вперед, но ладони мастера Эльмура чуть отклонились в сторону, и его соперник неожиданно для себя запнулся и упал на правое колено.
Толпа выдохнула.
– Видела? – толкнул Эльгу Рыцек.
Глаза его блестели как монетки. Сам он пытался скопировать стойку мастера.
– И ничего особенного, – сказала Эльга.
Дядя Вовтур в это время поднялся на ноги и, уважительно качнув головой, обернулся к глазеющим:
– Ну же, поддержите меня!
Народ тут же закричал:
– Вперед, Сильф! Покажи ему, Вовтур!
Девчонки рядом с Эльгой захлопали в ладоши.
– Вот, это дело! – сказал дядя Вовтур, подмигнул и бросился на неподвижно стоящего мастера.
Тот качнул ладонями, но дядя Вовтур ловким движением ушел от этого жеста в сторону. Кидаясь то вправо, то влево, он смог приблизиться к Изори на два шага, но тут пальцы мастера боя толкнули воздух, и дядя Вовтур, будто мягко стукнутый гигантским кулаком, отлетел обратно к ограде.
Под весом спины его звонко треснула жердина.
– Ёрпыль-гон!
Рыцек подпрыгнул от охвативших его чувств.
Дяде Вовтуру помогли подняться, кто-то похлопал его по плечу.
– Можешь взять деревяшку, – сказал мастер Эльмур.
Он разъединил руки и расположил их одну над другой, словно защищая грудь от удара. Эльге показалось, что воздух перед его ладонями слегка поплыл, как бывает, если смотреть над пламенем костра или очага.
– Так-таки и могу? – сказал дядя Вовтур.
Одним движением он выдернул треснувшую жердь из ограды и переломил ее о колено. Обломок, оставшийся в его ладонях, напоминал размером увесистую дубину.
– Так могу?
– Можешь, – улыбнулся одними губами мастер боя.
– А то был у нас в прошлом годе…
Дядя Вовтур подшагнул к противнику. Рыцек весь сжался пружиной в ожидании, словно это на него, а не на мастера боя наступал односельчанин.
– …так тоже говорил, что мастер. А копьем его нельзя, кулаком его нельзя… Только и мог стрелы отводить.
Дядя Вовтур ударил дубиной почти без замаха, но и такой удар, наверное, должен был сломать Изори плечо.
Только вот дубина словно повстречалась с невидимым камнем.
Дядю Вовтура развернуло от отдачи, народ загудел, Рыцек, заголосив, выпрыгнул вверх, к небу и солнцу.
– Да!
Мастер боя отступил на шаг, подставляя другое плечо.
Эльга же разглядела, что женщина-мастер что-то выкладывает на плоской дощечке. Разноцветные кусочки ложились на дерево, а женщина, искоса поглядывая на дядю Вовтура, то и дело запускала в сак руку и долго, задумчиво что-то перебирала.
Странно, да? Эльга даже губу закусила от любопытства.
Мастер боя тем временем отбил второй удар дяди Вовтура так же легко, как и первый. Дубина треснула.
– Хочешь нож? – спросил мастер Эльмур.
– Брать? – повернулся к толпе дядя Вовтур. – А то вроде ничего мастер.
– Бери! – крикнули от ограды.
– Только не поранься! – добавил кто-то.
Народ грохнул хохотом, дядя Вовтур показал нырнувшему за спины зубоскалу могучий кулак. На солнце надвинулось небольшое облачко, и цвета дня потемнели, порыв ветра сбил серую челку мастеру боя на глаза.
Какой-то клочок выскочил у женщины-мастера из-под пальцев и, подхваченный потоком воздуха, полетел через двор. По пути он увернулся от кинутого дяде Вовтуру ножа и, кружась, спланировал прямо к Эльге.
Девочка подставила ладонь. Клочок лег в нее зеленоватой бабочкой. Это оказался сливовый лист, мягкий, с красной полоской посередине. Он подрагивал, как живой.
Эльга подняла голову – женщина-мастер смотрела на нее, чуть хмурясь, с некоторым напряженным ожиданием. Бледное лицо, светлые брови и светлые, зачесанные за уши волосы. Пальцы вынутой из сака руки сжимали пустоту.
И Эльга решилась.
– Куда? – успел крикнуть ей вслед Рыцек.
Но поздно.
Она оттолкнулась от ограды и, зажав в кулачке лист, чтобы не выпорхнул, побежала мимо вновь сошедшихся мастера боя и дяди Вовтура. Вернуть сливового беглеца почему-то показалось очень важным.
Кто-то за спиной вскрикнул, Рыцек, конечно, помянул Ёрпыль-гона, бойцы вдруг быстро надвинулись на Эльгу, замахали руками, задышали, запыхтели, втиснули ее в тесное пространство между собой, льдисто сверкнул нож.
– Ой!
Эльга, предчувствуя нехорошее, закрыла глаза. Но ее вдруг, будто скользкую рыбку из пальцев, выдернуло вон, нож исчез, в щелку между ресницами сквозь дрожащий свет проломилось и пропало лицо Эльмура Изори. Что-то треснуло, вскрикнул от боли и, кажется, упал на землю дядя Вовтур.
Ах, башмаки сами понесли Эльгу прочь! Опомнилась она только в конце двора, пойманная тонкой рукой женщины-мастера.
– Вот дуреха! – сказал кто-то из мужчин.
– Зачем бежала? – строго спросила женщина. – Жизнь не дорога?
– Тетенька, я это…
Эльга подала ей сливовый лист.
Женщина усмехнулась. Вблизи она была старше и противней, чем если щурясь смотреть от изгороди. Жесткое лицо прорезали морщины. В светлых глазах не пряталось ни ласки, ни улыбки, одна ожесточенная пустота.
– Тебя же сейчас чуть не убили.
– И что? – Лист задрожал в пальцах. – Вам разве не нужно?
– Глупенькая.
Женщина-мастер опустила ладонь в сак и под сухой шорох извлекла целый пук самых разных листьев – и дубовых, и ольховых, и смородиновых, и березовых, и мелких брусничных.
И сливовых тоже.
– А теперь, – с середины двора зычно возвестил кафаликс, – встречаем мастер-лекаря Крапина Гампелина!
Оглянувшаяся Эльга увидела, как обозвавший ее дурехой мастер, сменяя Эльмура Изори, степенно идет к поверженному, тяжело вздымающему глыбу плеча дяде Вовтуру. Тюрбан, коричневый халат, остроносые сапоги.
– Здравствуйте, дорогие мои, здравствуйте!
Мастер-лекарь поклонился людям.
– Зовут-то как? – услышала Эльга сбоку и не сразу сообразила, что обращаются к ней.
– Вам же все равно, – сказала она женщине, наблюдая, как мастер Гампелин, кружа, пассами вправляет дяде Вовтуру выбитый сустав.
Выглядело это еще страшнее, чем битва с мастером Изори.
– Может быть, все равно, а может быть, и нет. – Женщина склонилась над своей доской. – Но если не хочешь…
– Эльга.
– Хм… – качнулась женщина. – Непростое имя. Ну-ка, посмотри. Только честно скажи: что видишь?
Она развернула доску.
Эльга ахнула. На слегка ошкуренном дереве, на желто-белом фоне один к одному тесно примыкали листья, изгибались, сцеплялись зубчиками, складываясь в необычное, темно-зеленое, коричневое, с фиолетовыми жилками, очень узнаваемое лицо. Дядя Вовтур получился у женщины словно живой, губастый, веселый, улыбающийся, казалось, немного подожди, замерев, – и он расхохочется листьями или подмигнет.
– Это ваше мастерство? – прошептала Эльга.
– Мое, – сказала женщина.
– А я так смогу?
– А получился ваш…
– Дядя Вовтур?
– Да. Он самый.
– Очень! – прочувствованно сказала Эльга. – Совсем-совсем он!
Женщина-мастер чуть-чуть, уголками губ, позволила себе улыбнуться.
– Ты хочешь этому научиться?
Девочка закивала так часто, что у нее, наверное, должна была отвалиться голова. Во всяком случае, все поплыло перед глазами.
– Знаешь, – сказала женщина, – это не очень благодарное занятие. Это не мастерство боя. И вообще…
– Тогда зачем вы этим занимаетесь? – спросила Эльга.
Толпа у изгороди разразилась радостными криками, приветствуя вставшего дядю Вовтура. Плечо у него снова сидело нормально, а не торчало бугром. Мастер Крапин Гампелин повел его к односельчанам.
– Кому снять головную боль? – спрашивал он громко. – Выправить вывих? Выдавить чирей? Все можно!
К нему уже тянули руки желающие.
Женщина-мастер смотрела на него со странным выражением лица.
– Вы тоже могли бы стать лекарем, – сказала ей Эльга.
– Нет. – Женщина поправила на доске несколько листьев. – Моя судьба – здесь, в таких портретах. Знаешь, что мне говорил мой наставник? Не важно, чем ты пытаешься овладеть. Важно достичь в своем деле совершенства.
– А вы достигли? – спросила Эльга.
– Нет. Это не так быстро происходит.
– А почему листья?
Женщина пожала плечами.
Мастер-лекарь вернулся к ним, в конец двора, по очереди прижав ладонь ко лбу тети Амины и деда Фантиля, а также повозившись с локтем Дорка Диггеса.
– А сейчас, – объявил кафаликс, – мастер листьев Унисса Мару.
– Иди к своим, – сказала женщина девочке и, подхватив сак и несколько дощечек, направилась к поставленному кафаликсом стулу.
Сев, она долго перебирала дощечки на глазах у притихшего народа, словно дожидаясь, когда Эльга проскользнет мимо нее к изгороди.
– Ёрпыль-гон! – Рыцек затряс Эльгу за плечи. – Куда ты побежала? Мастер боя из-за тебя дяде Вовтуру плечо повредил!
– А мастер-лекарь починил!
– Дура!
– Тихо вы! – цыкнул на них дядя Вовтур, скособочившийся рядом на чурбачке.
– Я делаю портреты, – сказала женщина-мастер, мазнув взглядом поверх голов. – Портреты из листьев. Из разных листьев. Они не простые, они поднимают настроение, служат для памяти, приносят мир в дом.
– И все? – разочарованно протянул кто-то.
– Не только. Портрет посложнее возьмет на себя беду. – Унисса огладила пустую доску. – Кто хочет получить портрет?
– Я, – сказал дядя Сарыч.
– И я, – сказала тетушка Тельгин.
Женщина-мастер попросила желающих выйти вперед и какое-то время, запустив руку в сак, молча их разглядывала.
Листья сыпались на землю.
Затем Унисса Мару провела над доской ладонью и бросила на нее целый лиственный ворох, будто крупу в котел. Часть листьев сдуло, но большинство задержалось, прилипло, выгибаясь и трепеща краями. Желтые, красноватые, темно-зеленые, серебристые. Женщина принялась приминать их и складывать, пальцы ее работали быстро-быстро, заставляя доску отзываться легкими звуками: пум-пум-пум. Где-то отрывались кусочки, где-то подгибались черенки, где-то лиственная мякоть, сдавленная, давала белесый сок.
Эльга заметила, что на мизинце мастера специально выращен и подпилен ноготь, которым делались надрезы или удалялись кромки. Ноготь жил словно сам по себе, безошибочно очерчивая границы портрета.
– Ну вот, готово, – сказала Унисса тетушке Тельгин, отставив доску на вытянутых руках. – Можете взять.
– Могу?
Тетушка Тельгин несмело подступила к мастеру, приняла портрет, развернула к себе. Несколько мгновений ее глаза скользили по доске, по листьям, мучительно не зная, за что зацепиться. Затем тетушка Тельгин расхохоталась.
– А ведь я, верно, я!
Лицо ее расцвело румянцем.
Похохатывая, недоверчиво качая головой, она вернулась с доской к изгороди, и там тоже заохали, засмеялись, заговорили вразнобой, разглядывая портрет.
– А лет-то тебе убавили!
– А грудь прибавили!
– Ах, веселая!
Тетушка Тельгин, хвастаясь, пустила мастерство по рукам. Листья трепетали, листья смотрели в мир насмешливо и открыто. Было совершенно удивительно, как в этом пятнистом узоре можно что-то разглядеть. Но стоило чуть тронуть доску, и улыбка тетушки Тельгин расцветала на ней, а выше проступали и ольховый нос, и глаза из мелких лодочек чебыча, и темная, сливовая прядка волос.
Унисса между тем уже работала над портретом дяди Сарыча, мрачного, недавно схоронившего свою жену селянина. Сарыч супился и тревожно тискал штаны на коленях.
Мастер отбирала для него листья темные, суховатые, ломкие, складывала, проводила ногтем, будто ножом по горлу.
Сарыч кхекал.
Кафаликс подошел, молча, сдвинув колпак, заглянул через плечо и так же молча отправился к вынесенному из гостиницы столу с пуншем.
– Что ж… – Унисса Мару сдула с доски лишнее. – Принимайте.
Дядя Сарыч сделал шаг вперед и застыл.
– Вы, наверное, зря это, госпожа мастер, – произнес он глухо. – Передумал я. Если позволите, то не надо мне…
Унисса сощурилась.
– Ты сейчас хочешь оскорбить меня, селянин?
Сарыч, побледнев, замотал головой.
– Что вы, госпожа мастер!
– Тогда бери свой портрет, – ледяным голосом приказала Унисса.
Народ за изгородью притих.
Дядя Сарыч, поникнув, мелкими шажками приблизился к мастеру листьев и принял из ее рук доску.
– Посмотри, – все тем же, не допускающим пререканий тоном скомандовала Унисса.
Сарыч повернул доску.
Лицо его дрогнуло, в глазах блеснули слезы. Несколько мгновений он оглаживал дерево ладонями, боясь коснуться листьев, затем прижал его к груди.
– Госпожа мастер…
Дядя Сарыч упал перед Униссой на колени.
– Встань, – сказала ему Унисса, и Эльге захотелось вцепиться ей в светлые волосы – в голосе было больше железа, чем в хорошем ноже.
«Дяде Сарычу и так плохо!» – чуть не крикнула она. Но Сарыч послушался мастера и поднялся. Щеки его были мокрыми.
– Благодарю, госпожа.
– Иди, – сказала ему Унисса.
Дядя Сарыч кивнул и так с портретом на груди, тихий и светлый, вышел за изгородь, мимо людей, к своему дому.
Мастер листьев забросила лямку сака на плечо.
– Если кто хочет учиться у меня, буду рада.
Она уже повернулась, чтобы идти в конец двора, к мастерам-мужчинам, но замерла, посмотрела через плечо на дядю Вовтура:
– А ты чего ждешь? Видел же, что я и твой портрет сделала.
Дядю Вовтура подбросило с чурбачка.
– Ну, я это… – Он старательно прятал глаза от Униссы – словно то в траве, то в обломке жерди натыкался на что-то важное. – Я не против, конечно…
Эльга выпучила глаза на дядю Вовтура – необычно скованного и несмелого, а вдобавок еще и густо покрасневшего.
– Ладно, – улыбнулась Унисса и всему народу объявила: – Вечером приходи.
Эльга от возмущения набрала в рот воздуха, да так и замерла, как жаба на болоте. Ясно почему вечером! У дяди Вовтура жены нет.
– Это же вообще! – шепнула она Рыцеку.
– Взрослое дело, – пожал плечами тот.
– Но она мастер!
Эльга оглянулась, ища поддержки, но люди смеялись, переглядывались, а кто-то даже хлопал глупо хихикающего счастливчика по плечу. Эльге захотелось провалиться в самое пекло, так ей стало стыдно за дядю Вовтура.
– А теперь, – громко возвестил кафаликс, – встречайте Тарзема Ликко, мастера животных и птиц!
Высокий худой мужчина поклонился народу и развел руки. На них тут же сели сойка и маленькая, гнездящаяся у коньков крыш пугливая кычка.
Эльга слушала вполуха, что мастер выводит мышей, кротов и лечит скотину.
Ей хотелось то ли разреветься, то ли залезть куда-нибудь в колючие чепчуйник или малинник, чтобы царапинами на руках и лодыжках уравновесить то, что наглость и простота мастера листьев сделали с ее душой.
«Ну как так можно?! – думалось Эльге. – Другие люди что, не люди для нее? Тот же дядя Сарыч… Подумаешь, она что-то из листьев складывает! Другие и то более полезные мастера».
Она пролезла через ограду на улицу и побрела домой.
– Завтра! – нагнал ее голос кафаликса. – Все дети до четырнадцати лет, желающие обучаться мастерству, смогут выбрать мастера! Тридцать монет родителям! Контракт с кранцвейлером Края Дидекангом Руе! Тридцать эринов!
Эльга прижала к ушам ладони.
Мать, ходившая к отцу на поля, встретила ее длинной, гибкой вицей и руганью.
– Ты на кого двор бросила? А? Тебя кто отпустил? Свиньи забор подрыли, у несушек воды нет, посуда не вымыта!
Вица, со свистом взрезав воздух, нашла Эльгину спину.
– Ай! – вскрикнула Эльга. – Я все сделаю, мамочка.
Она обежала врытую поилку. Мать погналась, придерживая подол длинного платья, потому что проступок был серьезный и одного шлепка прутом для учения непутевой дочери было недостаточно.
– Стой! Стой, Эля! Я тебе!
– Мамочка, я все поняла!
Эльга пронеслась сквозь хлев, кисло пахнущий животным теплом, перескочила через ягодные грядки и спряталась за высоким домашним крыльцом. Отставшая мать появилась из темноты пристройки и, выглядывая Эльгу, остановилась в воротах.
– Эля!
Вица стегнула ни в чем не повинную створку.
– Все равно получишь у меня!
Эльга прижалась к боковым чурбакам, стараясь сделаться как можно незаметнее.
– Что, – спросила мать, – нашлось что-то более важное, чем работа по хозяйству? Ну же, поделись, доченька. А я послушаю.
Из-за угла дома вышла коричнево-рыжая курица и остановилась, глядя на девочку бессмысленными глазами.
– Брысь! – шепнула ей Эльга.
– Не думай, что я забуду, – приближаясь, сказала мать.
Дура-наседка пялилась, поворачивая глупую голову.
– Пошла! – Эльга, стянув с головы платок, замахнулась им на курицу.
Наседка кудахтнула.
– Вот ты где!
Мать закрыла всякий свет, нависнув сверху. Курица, как исполнившая свой долг, удалилась, высматривая что-то в рыхлой земле.
– Мастера! – крикнула Эльга, зажмурившись. – На постоялый двор прибыли мастера!
Ни удара вицей, ни чего другого не последовало.
– Вот как.
Мать опустилась на ступеньки. Старое дерево скрипнуло под тяжестью ее тела. Она была не то удивлена, не то пришиблена новостью. Эльга покинула свою прятку и осторожно присела рядом. Материна рука неуверенно, вслепую огладила ее волосы.
– Значит, хочешь идти в мастера?
Эльга сначала мотнула головой, а затем кивнула.
– Я не могу тебе запретить, – с неживой улыбкой сказала мать. – И отец не может. Это давнее правило. Но мастерство… Мастера – одинокие люди.
– Я буду вас навещать, – сказала Эльга.
– Конечно. – Мать вздохнула. – Конечно, будешь. Пока это не станет тебе в тягость.
– Вот еще! Может, меня и не возьмут вовсе.
– Может быть… – Мать потеребила прядки у Эльги за ухом, странным, пустым взглядом уставившись на крышу дровяного сарая. – Ты уже выбрала, каким мастером хочешь стать? Переучиться будет уже нельзя, знаешь?
– Совсем-совсем?
– Да.
Мать повернула к себе Эльгино лицо, вглядываясь в него с непонятной жадностью.
– Я хочу стать мастером листьев, – произнесла Эльга, вдруг осознав, что да, именно это и есть ее самое искренние, самое страстное желание.
Несмотря на то что Унисса Мару ей совсем не нравилась.

Утром Эльгу разбудил отец, серьезный, хмурый, в чистых штанах, рубахе и короткой куртке с вышивкой. Тронул за плечо, убрал прядку со лба.
– Одевайся, – сказал он. – Скоро идти.
На краю кровати ее ждало платье, которое она до этого надевала всего раз, на свадьбу старшей сестры.
Эльга здорово удивилась, когда обнаружила, что и сестра, живущая на другом конце деревни, тоже здесь, причем не одна, а с мужем. Так что завтракали торжественно, впятером. Вместо каши был пирог и половина жареной курицы.
Ели тихо, сестра Тойма шмыгала носом, и у Эльги сложилось впечатление, что она присутствует чуть ли не на собственных поминках.
Ей стало тревожно, и она сказала:
– Вы что? Я же не умерла!
Мать улыбнулась ей, подложив ладонь под морщинистую щеку. Отец хмыкнул. Тоймин муж почему-то замер с куриной костью в зубах, а сама Тойма выдавила дрожащим голосом:
– Конечно, нет, милая, конечно, нет.
– Я буду к вам приходить! – сказала Эльга. – Я обещаю!
– У мастеров слишком много дел, – вздохнула мать.
– Но я же еще не мастер! – возразила Эльга.
– Ладно, – стукнул по столу отец, – нечего!
Все засобирались и вышли во двор. На ступеньках крыльца мать развернула Эльгу к себе, посмотрела и, нагнувшись, поцеловала в щеку.
– Не серчай, если что было не так.
Глаза у Эльга набухли слезами.
– Мам, ну что ты, мам! – торопливо заговорила она, чувствуя, как катятся по щекам горячие капли. – Я могу никуда не идти! Я буду с вами!
– Нет-нет, – сказала мать, – ты все правильно делаешь.
– Мам…
Отец поймал Эльгу за руку и повел со двора. Ей осталось только оглядываться через плечо. Вот мама. Вот Тойма обняла ее.
– Пока, сестрица!
Вот мама отворачивается.
И все, все – дом повернулся облезлым боком, мелькнул бревенчатый торец, оставил памятку в сердце желтый ставень.
Почему ее губы прошептали: «Прощай»? Почему? Почему?
А впереди так же вели Рыцека. Они догнали их, и Эльгин отец пожал руку отцу Рыцека. Они обменялись какими-то непонятными фразами. Или это Эльга уже плохо слышала и ничего не понимала?
Рыцек вышагивал серьезный, как сто мастеров. В новых башмаках, в широких штанах, в перешитой отцовской куртке. Покосился на Эльгу, ничего не сказал. У самого глаза красные, тоже ревел, наверное.
Ну и ладно.
Эльга даже руку свободную за спину спрятала. Обойдется.
Впереди шли еще дети с одним или двумя родителями. Эльга увидела Тиндоль, Хайлига, Ом-Гума, почти всех, с кем ходила в воскресную школу, где их учили письму, счету и Уложениям Края и Пранкиля.
Все были донельзя торжественные, и торжественность эта выпирала хмуростью лиц, скупостью жестов и какой-то мертвечинкой в глазах.
Эльга подумала, что родители словно похоронили их всех, а они, осознавая это, теперь и шли по памяти, как деревенские неупокоенные, которых приезжий мастер-темень Игамар упокаивал обратно два года назад. Только тех было всего трое, а здесь, наверное, их уже за дюжину набралось. Чего скрывать, мастера редко от кого отказывались.
Эльга крепче сжала отцовские пальцы.
Отец поймал ее взгляд и подмигнул, только не весело, возможно, тоже по памяти, что была у него младшая дочка…
Эльга шмыгнула носом. Больше всего ей захотелось вдруг вырвать руку и побежать обратно, возвращая себе друзей, сестру, маму. Беззаботные тринадцать лет. Она даже была согласна на некрасивого сестриного мужа, который увел Тойму в другой дом.
Впрочем, длилось это недолго. Желание схлынуло, и Эльга лишь в который раз пообещала себе, что обязательно будет навещать родных.
За оградой постоялого двора на песчаной полянке темнели столы. Их было пять: четыре – для мастеров и один – для кафаликса. У стола для кафаликса в стеганых красно-синих куртках стояли стражники и сторожили окованный железными полосами массивный сундук с эринами. Еще два стражника стояли у ворот и пропускали только родителей с детьми.
Отец и Эльга прошли внутрь.
Было как-то тревожно и тихо. Мало кто переговаривался. Схваченный взглядом Рыцек смотрел прямо перед собой. На площадке, где вчера выступали мастера, все никак не могла распрямиться трава.
Хлынул, пошевелил стебли ветерок, продолговатый лист, коричневый, с фиолетовыми жилками, вынесло к Эльгиным ногам. Она наклонилась, подобрала, спрятала в кармашке платья. На счастье.
Постоялый двор раскрыл скрипучие двери, и наружу по одному в темных походных плащах потянулись мастера. Ближний стол занял мастер боя, дальше – мастер зверей и птиц, за ним – лекарь. Унисса Мару с перекинутым за спину неизменным саком гордо проследовала за последний стол. Села, равнодушно оглядывая собравшуюся толпу.
Потянувшись, вышел кафаликс с темной шкатулкой, важно проплыл на свое место, приподняв колпак, причесал редкие кудри.
– Итак, – возвестил он, – согласно Уложению Края и высокому изволению кранцвейлера Дидеканга Руе объявляю набор в мастера местечка Подонье Саморского надела!
– Ну, – сказал Эльге отец, – пошли?
– Сейчас, пап, я соберусь немножко.
Он присел перед ней.
– Страшно?
Эльга кивнула.
– Это просто начинается новая жизнь, – сказал отец. – Она будет другая, не как здесь. Ты увидишь новые земли, научишься мастерству. Мастера нужны людям, ты же видела вчера.
– А вы?
Отец улыбнулся. Эльга вдруг обнаружила, что вокруг глаз у него морщинки, одна щека выбрита небрежно, над бровью косой шрамчик, а глаза серые и чуть-чуть зеленые.
Раньше она почему-то не замечала этого, и ей стало пронзительно больно от того, что такие бесконечно важные мелочи прошли мимо.
– Мы останемся здесь, – сказал отец. – И будем ждать тебя, если тебе вдруг захочется нас навестить.
– Мне захочется, – сказала Эльга, на несколько мгновений ныряя лицом в складки отцовской куртки.
– Тогда пошли?
– Да.
Эльга вытерла глаза ладонью.
Дети уже выстроились перед столами. Мальчишки, конечно, почти все стояли перед Эльмуром Изори, мастером боя. В том числе и Рыцек. Четыре девчонки выбрали мастера-лекаря. Трио из долговязой дочери тети Гунабун, ее подружки и тихого мальчика, который, кажется, сидел в воскресной школе на заднем ряду, замерло рядом с мастером зверей и птиц. Перед Униссой Мару никого не было. Но мастера листьев это словно и не занимало. Она смотрела перед собой, в пустоту поверх голов, и только губы жили на ее лице – сжимались в тонкую линию и текли уголками вниз.
Эльга встала напротив.
– Ты, наверное, ошиблась, – сказала мастер, продолжая смотреть мимо.
Ее худые щеки расцвели красными пятнами.
Эльга потискала в кармашке лист, прилетевший к ногам, оглянулась на застывшего у ограды отца и твердо произнесла:
– Я хочу быть мастером, как вы.
Унисса Мару перевела на нее взгляд холодных глаз.
– Я же тебе не нравлюсь.
– Ну и что, – сказала Эльга, – я вам, наверное, тоже.
– Это верно. Что ж, – сказала мастер, криво улыбнувшись, – это твой выбор, давай руку.
Девочка протянула ладонь.
Унисса Мару извлекла из просторного рукава гладкий деревянный цилиндрик, дохнула на него, заставляя на мгновение осветиться, и стукнула им по тыльной стороне Эльгиной ладони. На коже отпечатался зеленоватый листик с остренькими зубчатыми краями.
– Будет жечься, – сказала мастер. И добавила: – Можешь идти с отцом к кафаликсу за наградой.
– А потом?
– Потом он уйдет, а ты останешься, – сказала Унисса Мару. – А завтра утром мы отправимся в Дивий Камень. Мне нужен был всего один подмастерье.
– Но я могу попрощаться…
– Нет, – сказала мастер и встала из-за стола, – попрощаться ты не можешь. Я жду тебя в третьей справа комнате наверху.
У кафаликса выстроилась небольшая очередь.
Скрипела крышка сундука, звенели эрины, в листы бумаги, извлеченные из шкатулки, вписывались имена и выбор мастерства. Рыцек, стоящий впереди, на мгновение обернувшись, показал Эльге тыльную сторону ладони с краснеющим знаком – двумя скрещенными мечами. Улыбка – до ушей, а зуба справа и сверху – нет. Мастер боя, ага, хоть сейчас на портрет.
– Имя, – сказал кафаликс, когда очередь дошла до Эльги.
– Эльга Галкава, – сказал за Эльгу отец.
– Руку.
Кафаликс посмотрел на знак, хмыкнул. Затеребил стилом по бумаге, выводя крючки букв. «…сенних…» – успела подглядеть Эльга.
– Тридцать эринов.
Стукнула крышка сундука, мешочек с монетами упал в ладонь отцу. Кафаликс махнул рукой, отгоняя Эльгу, будто муху.
– Все, девочка. Следующий!
Отец отвел ее к ограде.
– Ну что, – он присел перед дочкой, – мне, наверное, пора.
Эрины звякнули в кармане его куртки, и Эльга передумала плакать. Отец посмотрел на нее замершими глазами, чуть ли не вслепую огладил лицо и волосы, выбившиеся из-под платка. Пальцы его в конце дрогнули.
– Ну, все.
Он выпрямился.
Несколько мгновений – и отец, сутулясь, выбрался с постоялого двора за ограду. В толпе собравшихся Эльга заметила бледное лицо сестры и помахала ей рукой.
Не больно, расставаться не больно.
Эльга закусила губу и отвернулась. А потом медленно побрела в гостиницу, обходя мастеров и подмастерий.
Внутри было пусто. Дядя Велькаст кивнул ей и продолжил натирать стойку, ожидая, наверное, что та вот-вот заблестит зеркалом, отражая его лицо. Пахло подгоревшим мясом и свежевыпеченным хлебом. Эльга заметила листик, прибившийся к ножкам лавки, и безотчетно его подняла. Рука с отметиной мастера вдруг нестерпимо зачесалась, хоть вцепляйся в нее зубами. Девочка спрятала ее под мышку. Стало чуть-чуть легче.
Широкая расшатанная лестница привела Эльгу на второй этаж, в темный коридор с маленьким окном под сходящимися стропилами. Беленые стены. Первая, вторая, третья дверь. За дверью было тихо.
– Входи уже, – услышала Эльга глухой голос мастера. – Топчешься, топчешься…
– Я не топчусь.
Девочка толкнула дверь.
Унисса Мару в одежде лежала на кровати, подсунув руки под голову. Светлые волосы рассыпались по соломенной подушке. Сак с листьями серой гусеницей расположился в ногах.
– Не стой на пороге.
Унисса глазами показала подойти к кровати. Эльга заметила несколько сложенных в углу кусков холста, растянутых между реек. Приблизившись, она убрала руки за спину. Мастер разглядывала ее и молчала.
– Помнишь, что был за лист, который ты поймала вчера? – наконец спросила она.
– Сливовый, – произнесла Эльга.
Унисса кивнула.
– Молодец. Первый урок: сливовые листья плохо дружат с дубовыми и тамариском, портят букеты. Но хорошо сочетаются и с вереском, и с верещанкой, и с орешником, и с вишней. Букетам слива придает мягкость, но излишнее количество ее отдает приторностью и ложью. Поняла?
Эльга кивнула.
– Ничего ты не поняла, дурочка, – вздохнула мастер. – Ладно, с этим позже. Твое первое задание… – Она перегнулась и стянула с лавки отрез грубого полотна. – Возьми.
Но когда Эльга, набычившись, не сделала движения навстречу, глаза женщины превратились в серые ледышки.
– Я сказала: возьми! – процедила Унисса сквозь зубы.
Злюка!
– Я не дурочка вам! – выдавила Эльга и даже топнула ногой в подтверждение своих слов.
– Что? – фыркнула мастер. – Может, ты сразу набьешь букет? Из молочая или пустынника? Или, может, из моховой бороды?
Приподнявшись, она швырнула холстину девочке в лицо.
– Ты – дурочка и таковой останешься, пока я не признаю твою работу стоящей! Твое первое задание – сшить себе сак. Нитки и игла – на окне. Лямка и жила для горловины – там же.
– Я…
Эльга хотела сказать, что так никого не учат, но боль вдруг проросла в ней листьями, стянула горло и набилась в рот, оставив лишь возможность негромко мычать. Пачкая платье, она упала на колени.
Унисса Мару неожиданно оказалась рядом.
– Запомни, девочка, – прошептала она Эльге в ухо, оттягивая его вниз, – я поставила свою печать, а кранцвейлер Края заплатил за тебя тридцать эринов. Ты теперь принадлежишь мне и ему. И подчиняешься мне и ему, но ему – когда выучишься. Ты теперь подмастерье, у которого нет никакого «я». Все желания подмастерья – это желания его мастера. Ни семьи, ни друзей, ни знакомых. Я – за всех. Поняла?
Отточенный ноготь царапнул подбородок.
Слезы закапали из глаз Эльги. Лицо ненавистной Униссы Мару затуманилось, превратилось в серое пятно, отдалилось. Щекам стало жарко, а подбородку – холодно. В груди, в сердце в тугой, колючий клубок сворачивались боль и обида, и грустный взгляд отца, и покрасневший дядя Вовтур, и ладонь матери, и обещание навещать, и тридцать эринов, и много чего еще.
Когда Эльга, уже не всхлипывая, поднялась с колен, мастер снова обнаружилась лежащей на постели. Пальцы ее так и сяк вертели мелкий желтоватый листок.
– Ты все поняла? – спросила она, даже не повернув головы.
– Да, – глухо ответила Эльга.
Поджав губы, она подняла кусок полотна с пола.
– Нитки и игла на подоконнике, – сказала Унисса Мару.
– Да, мастер.
– Мастер Мару.
– Да, мастер Мару, – повторила Эльга, присаживаясь на лавку у окна.
В мутном стекле на мгновение мелькнул яркий, залитый солнцем двор, ограда и мальчишки, шагающие куда-то с мастером боя.
– Стежки должны быть мелкие, – проговорила Унисса, – для горловины есть шило.
– Да, мастер Мару.
Мастер села на кровати и какое-то время молчала, наблюдая за хмурой Эльгой с насмешливым интересом.
– Так будет лучше, – сказала она вдруг. – Поверь мне.
Эльга вдела нить в иглу. Первые аккуратные стежки соединили края холстины.
– Почему?
Унисса вздохнула.
– Потому что детство кончилось, а обучение началось.
– И я буду как вы? – с надрывом произнесла Эльга.
– Дурочка, – улыбнулась Унисса. – Я сделаю тебя лучше, чем я.
– И зачем?
Стежки дошли до середины, нитка кончилась. Эльга размотала моток.
– Зачем что? – спросила Унисса.
Она подвинула свой сак, чтобы удобно было залезть в него рукой, и подняла с пола окаймленный рейками прямоугольник. Ладонь ее зачерпнула листьев и рассыпала их по холсту. Против обыкновения они легли, будто прилипли. Ни один не отскочил, ни один не сломался и не упал на кровать.
Мастер, прищурившись, отщипнула несколько лишних, по ее мнению, кусочков, а где-то быстро подрезала длинным ногтем.
Эльга смотрела не дыша.
– Так про что ты? – спросила Унисса.
– Про мастерство.
– Сначала скажи, что здесь не так.
Мастер перевернула холст, показывая его девочке. На нем из застывших листьев, желтых, бледно-зеленых и розоватых, проступила комната, в которой они сейчас находились. Низкий скат, легкий мазок окна, стена с сундуком и зеркалом. И немного солнца. Фигурка же самой Эльги, скрючившейся у подоконника, казалась темным красноватым комочком, одиноким и вызывающим жалость.
– Ну, – поторопила Унисса, – что здесь неправильно?
– Я, мастер Мару, – тихо сказала Эльга.
– Нет. Попробуй еще раз.
Эльга привстала, разглядывая картину. Центр холста оказался на уровне ее глаз, и как-то сразу стало понятно, что фигурка у подоконника на самом деле гармонично сочетается с остальным рисунком. Листья смешивались, сцеплялись краями, наполняя воссозданную на полотне комнату верно схваченными деталями: паутиной в темном углу, жестяным тазом, приткнувшимся к сундуку, полотенцем на гвозде.
Только с левого края, у входа… То ли один из листьев чуть выбивался цветом, то ли был лишним.
– Там, где дверь, – сказала Эльга.
– Теперь правильно, – одобрительно кивнула Унисса. – Не тот лист попался.
Она ногтем поддела неполучившееся место.
Лист просыпался трухой. Рука мастера нырнула в сак за новым претендентом. Язык смочил коричневые зубцы.
– Смотри теперь.
Холст вновь повернулся к Эльге.
В маленькой комнатке у окна сидела печальная лиственная девочка и думала о своей судьбе.
– Красиво, – сказала Эльга и склонила голову к стежкам.
Нитка нырнула с одной стороны полотна и вынырнула с другой.
– А насчет того, зачем это все, – помолчав, проговорила Унисса, – есть много ответов. Какой ты выберешь, такой и будет верный. Иногда все случается, потому что случается. И ты здесь потому, что ничего другого произойти с тобой не могло. Я думаю, и твои родители, и прочие понимают это лучше тебя.
– Но зачем мастерство?
– Неправильный вопрос. Дурацкий.
Эльга проглотила обидный ответ.
– Тогда для чего?
Унисса расхохоталась.
– А солнце для чего? А дождь? А ветер? А рябь на реке? Спроси еще, для чего живут люди. Хотя… – Лицо ее вдруг сделалось серьезным. – Знаешь, когда-то я задала тот же самый вопрос. Только вот совершенно не помню, что мне ответил мастер Крисп. Но он был большой молчун, так что, возможно, он не проронил ни слова.
– А где он сейчас? – спросила Эльга.
– Умер.
Эльга насупилась. Нитка дважды перекрестила ткань у намечающейся горловины, и игла потянула ее обратно, в повторный проход.
– На самом деле, – сказала Унисса, отставив портрет к стене, – ответ у каждого свой. Спроси у каменщика, зачем он стал каменщиком. Или у мельника – для чего он мельник. Или у скобаря – почему он скобарь. Знаешь ответ?
Эльга повернула полотно.
– Они скажут: дурочка.
– И будут правы, – кивнула мастер. – Потому что кто-то занимается своим делом по велению души, кого-то научил этому отец, кто-то потому, что не видел в жизни ничего, кроме своего занятия, а кто-то ищет заработка. Мастера, моя хмурая ученица, в этом ничем не отличаются от обычных людей. Но…
Она вывалила горсть листьев из сака прямо на кровать и ребром ладони резко разделила их на четыре кучки. Пальцы ее поплыли над кучками, и Эльга увидела, как листья, подчиняясь движениям рук, переворачиваются и меняются местами, будто карты-беро в колоде.
Несколько, видимо, никуда не годных зеленых и желтоватых чешуек сами отлетели в сторону, остальные с шорохом перемешались.
– Отличие мастеров состоит в том, – сказала Унисса, сосредоточенно колдуя над кучками, – что у них есть цель. Каждый мастер одержим своим умением. Как только печать ставится на кожу у запястья, выше умения нет уже ничего.
– А зачем…
– Еще один дурной вопрос?
– Нет, – сказала Эльга, – я просто хотела узнать… Вот если мастер, как вы, день и ночь занимается с листьями, то чего он хочет достичь?
Унисса, убрав листья, молчала долго.
Эльга успела прошить дно и обметать будущую горловину сака.
– Дай-ка, – потребовала мешок мастер.
Эльга, связав узел, откусила нить.
Унисса взяла сак и вывернула его, проверяя плотность и крепость шва, потом, засунув внутрь руку, прощупала углы, кивнула:
– Хорошо.
Красный лист появился в ее пальцах.
– Это чарник, лист очень непростой, ты с ним еще наработаешься, это лист своенравный, но честный, мокрый пахнет резко, сухой – чуть отдает чесноком. Теперь смотри.
Унисса опустила лист в сак и перехватила горловину ладонью.
Несколько мгновений не происходило ничего, потом мешок вдруг ожил, округлил бока, «задышал», по полотну побежали волны, словно внутри завозилось непонятное и нервное существо. Сак задергался у мастера в руке, пытаясь вырваться и выпрыгнуть в окно.
Эльга смотрела, широко раскрыв глаза.
– Одно из свойств чарника – он чувствует яды, растворенные в воде или вине, – сказала Унисса. – А некоторые подкладывают его в сапоги, чтобы дольше служили. Часто, на удачу, его прищепляют к плугу или к мельничному колесу.
Она разжала ладонь, и лист под судорожный выдох Эльги стрелой вылетел из сака и, медленно опускаясь, закружил под потолком.
– Ну вот, ритуал соблюден.
Чарник, будто бабочка, опустился Униссе на ладонь.
– И что теперь? – спросила Эльга.
– Теперь твой сак научился хранить листья. – Мастер перекинула мешок девочке. – А насчет совершенствования… – Она усмехнулась. – Ты слышала что-нибудь про вечные вещи, снадобье от всех болезней, непобедимую защиту?
Эльга мотнула головой.
– Вот к этому и стремятся мастера, – сказала Унисса. – Каждым, и тобой теперь, получается, тоже, движет стремление стать грандалем, великим мастером, исполненным божественного могущества. Когда человек достигает такой высоты мастерства, что становится грандалем, он может изменить мир.
– Я не чувствую в себе ничего такого, – сказала Эльга.
– Оно в тебе есть, это желание, уж поверь мне, – сухо улыбнулась Унисса. – Печать никогда не падает просто так.
– А вы, мастер Унисса, зачем хотите стать грандалем?
Мастер листьев, раскинув руки, рухнула на постель.
– А вот это, глупая ученица, не твоего ума дело. И распори сшитое у горловины – понадобится для лямки. Поняла?
– Да, мастер. Но я…
– Эх, дурочка… В твои годы предпочтительней держать язык за зубами. Мне хватило одного лишь обещания мастера Криспа меня выпороть, чтобы больше не возражать и не задавать глупых вопросов. Тебя выпороть?
Приподняв голову, Унисса посмотрела на Эльгу.
– Нет, мастер, – сказала девочка.
– Молодец. Все ответы – в твоей голове. Думай, – сказала мастер и отвернулась к противоположной стене.
Эльга хотела спросить, когда будет обед и можно ли ей выходить из комнаты, но, прислушавшись к ровному дыханию Униссы, решила повременить.
Взяв шило, она навертела в полотне дырок, затем продела в них черную перекрученную жилу.
Ей вдруг стало грустно. Сак слабо пах чарником, и Эльге вспомнился чердак, на котором мать сушила чеснок.
Не верю, подумала она, что мастерство высосет из меня все силы. Отучусь, стану мастером и обязательно вернусь домой.
Она пообещала себе, что так и будет.
Лицо матери на мгновение возникло перед внутренним взором, но быстро пропало, теряя черты, дернуло, царапнуло по сердцу.
Эльга закусила губу.
Это, конечно, с ума сойти – все время работать с листьями. Жить с листьями, спать с листьями. Даже, наверное, разговаривать с листьями. Как вам спалось, осиновый? Дуб, хватит уже липнуть к липе! Есть ли свежие новости, тысячелетник?
Эльга покопалась в кармашках платья и опустила в сак свои первые листья – сливовый, улетевший от Униссы, и коричневый, с фиолетовыми прожилками, подобранный во дворе.
Ну вот, с новосельем, жильцы.
Затем она распорола участок у горловины и пришила к изнанке конец лямки из тонкой шершавой кожи. Отмерив нужную длину, чтобы сак не болтался в ногах, но и не натирал в подмышке, Эльга еще дважды прошлась иглой, соединяя нитью второй конец лямки и плотный нижний угол. Получилось неказисто, но надежно, крепко.
И что теперь?
Унисса не шевелилась и дышала едва слышно. За ограду выкатили экипаж кафаликса и под его присмотром грузили сундуки и тюки с одеждой. Один из слуг, оглаживая, подводил к экипажу кобылу вороной масти.
Кожу там, где мастер оттиснула печать, чуть-чуть пощипывало.
Эльга осторожно притронулась к ней, поводила пальцем, ощущая выпуклость зеленого зубчатого листа. Слух наполнился шелестом.
Интересно, подумала Эльга, сколько времени нужно, чтобы стать грандалем? Или надо сделать что-то, чтобы все ахнули? Но какое такое всемогущество может составиться из летних, весенних, осенних листьев?
Ага, все ответы в моей голове… Что-то вот ни одного не видно. Может, мастер Унисса и сама не знает ответов?
Эльгу незаметно сморил сон, и она, прижимая сак к животу, обнаружила, что он, вспухая, становится все больше и больше, раздается в стороны и вверх и вот уже занимает собой всю комнату, принимаясь опасно трещать, а внутри него сердито шепчутся листья: «Эта девочка никуда не годится, она нас не чувствует, она не знает, где уместен папоротник и что обозначает ясень. Она вообще дурочка. Какой кошмар, не находите?»
Эльга хотела сказать им, что если они не заткнутся, то она непременно сделает из них плохой ученический портрет, но не успела. Сак неожиданно лопнул, плеснув девочке в лицо теплой лимонной водой.
– Я разве что-то говорила о сне?
Эльга, поморгав, увидела стоящую перед ней Униссу.
– Простите. Я заснула?
– Да, – ответила мастер, ставя кувшин на низкий столик. – Листья снились?
Эльга кивнула.
– Шептали, что я дурочка.
Унисса фыркнула.
– Знала бы ты, что они мне шепчут! Ладно, – она выглянула в окно, – похоже, наш Палампер уже собрался в дорогу. Значит, все мастера набрали учеников. Ну что, пойдем?
– Куда? Вы же хотели завтра…
Унисса вздохнула и небольно щелкнула Эльгу по мокрому лбу.
– Это в Дивий Камень завтра, а сейчас мы обновим твой сак. К этому вдобавок немного пройдемся, я хочу посмотреть, что здесь растет кроме сливы и яблони. Вытрись.
Она подала девочке полотенце.
– А как может стать грандалем мастер листьев? – спросила Эльга, кое-как осушив полотенцем лицо.
– Работая, – сказала Унисса, определяя свой сак за спину. – Работая и совершенствуясь. В какой-то момент придет понимание, что ты можешь все.
– Я вот как раз не понимаю, – сказала девочка.
– Собралась? – Унисса проверила, как держится Эльгин сак на лямке. – Я сама еще не понимаю, потому что не грандаль. Но стану – обязательно тебе расскажу.
– А я тоже могу стать грандалем?
Они вышли из комнаты и спустились по лестнице вниз.
– Знаешь, – сказала мастер, – все зависит от того, сколько листьев у тебя в голове.
– Листьев?
– Это такая поговорка. А уж что она означает, я думаю, ты сообразишь сама. Или мне и дальше называть тебя дурочкой?
– Как скажете, мастер.
– О, ты делаешь успехи, – насмешливо сказала Унисса.
Она переговорила с дядей Велькастом насчет обеда, а Эльга сердито думала, что обзываться – много ума не надо. Кожу под печатью на это ущипнуло, но совсем не больно.
Выйдя со двора, Унисса сразу свернула к рощице, зеленевшей за узкой луговой полосой. Кривая тропинка спустилась к перекинутым через ручей бревнам и, раздвоившись, побежала налево, охватывая Подонье, и направо, к полям и амбару при водяной мельнице. Но мастеру не понравилось ни то ни другое направление, и она, бросив Эльге: «Не отставай!» – принялась прокладывать дорогу в высокой луговой траве.
Она шла, прихватив подол платья, и казалось, что перед ней стебли расступаются, подаются в стороны, а затем мстительно сплетаются перед ученицей. Эльга выбивалась из сил, Унисса же, словно не замечая ее отчаянной борьбы со все увеличивающимся расстоянием, позволяла себе наклоняться и отщипывать редкие листки.
– Смотри, это горечавка, – сказала она, и узкая зеленая полоска на мгновение задержалась в пальцах, – хороша от болезней, в букете прибавляет здоровья…
– А почему в букете? – Эльга остановилась, переводя дыхание. – Наверное, вы хотели сказать «в портрете», мастер.
– Мастера всегда говорят «букет». Портрет – это, в общем, низкое слово. Среди своих его не произносят.
– А почему?
Унисса, стоя по пояс в кипрее и чужице, окруженная мелкими синими и белыми цветками, пожала плечами.
– Портрет – это уже сформированное, свершившееся проявление мастерства. А букет… Это как бы само действие… Поняла?
– Нет, мастер.
– Я почему-то и не сомневалась. Догоняй.
Гудели шмели. Трещали кузнечики. Солнце жарило землю и будто горячую ладошку держало над Эльгиной головой.
Девочка споткнулась и упала.
Слезы обожгли уголки глаз, покатились по щекам. Было ужасно обидно, что ею командуют, как вещью. А она устала. И хочет домой. Сильно-сильно хочет домой.
– Что ты копаешься?
Унисса нависла над Эльгой.
Приминая кипрей, та повернулась к мастеру спиной и сжалась в комок.
– Я не хочу больше! – всхлипывая, сказала Эльга. – Вы злая! А я не хочу быть как вы! Это глупое мастерство…
Она зарыдала. Унисса опустилась рядом.
– Посуди сама, – мягко произнесла она, – ты – домашняя девочка, и если я буду ждать, когда в тебе прибавится ума, чтобы меня слушаться и понимать мастерство, время источит меня в худую щепку, которую и в букет не взять, только выкинуть.
– Но почему все так? – сквозь слезы произнесла Эльга.
– Потому что это жизнь, – сказала Унисса. – Она не всегда весела и справедлива и очень часто тяжела.
– А я не хочу!
– Кто ж этого хочет?
Девочка подняла голову.
– Вы!
– И еще обижаешься на дурочку, – улыбнулась мастер.
– Просто…
Эльга посмотрела в глаза Униссе и уткнулась в пахнущее листьями платье, хотя, наверное, мгновение назад ни за что бы этого не сделала.
– Просто мне пло-охо!
Лицо ее утонуло в складках ткани, в тепле чужого тела. Мастер, помедлив, огладила вздрагивающее Эльгино плечо.
– Это не дело.
– Де-ело…
– У нас есть работа, – сказала Унисса. – Станешь грандалем, реви сколько угодно. А пока нет времени. Ладно?
Эльга, судорожно выдохнув, кивнула.
– Ладно.
Утирая глаза, она поднялась на ноги.
– Собирай все, что тебе кажется интересным, – сказала мастер. – Это часть мастерства. Нужные травинки и листья должны сами идти в руку. Пошли.
Они миновали луг.
Унисса рассказывала про дрок, чужицу, лен и синие глазки, что с чем сочетается, что не сочетается, что чувство букета должно возникать на кончиках пальцев, это чувство придет изнутри, само, и что мастер Крисп под старость составлял букеты, пробуя листья на вкус.
– А так можно? – спросила Эльга.
– В конце жизни ему изменило зрение, – ответила Унисса. – Но букеты у него получались лучше, чем всегда.
– А он стал грандалем?
– Нет, – сказала Унисса. – Не успел. Ему всегда казалось, что еще чуть-чуть не хватает.
Роща начиналась в ложбинке, заросшей ягодником, и взбиралась выше по склону невысокого холма. Они прошли первые деревья. Унисса сорвала несколько листьев с нижних веток, растерла их в ладони, принюхалась.
– Хороший лес.
– А чем он хорош? – спросила Эльга, потянувшись к понравившемуся, почти прозрачному на солнце листу.
– А вот подумай, – сказала мастер.
Они бродили между деревьями. Здесь росли бук и орешник, кое-где, особняком, стояли дубы, кряжистые, морщинистые, с кронами, не пропускающими лучи солнца к земле. Под ними почти не было травы. А выше по склону качались гибкие стволы лебяжника.
Его узких листьев Эльга нарвала больше всего – к ним даже тянуться не приходилось, пригнул ветку – и собирай. Сак скоро распух, и листья внутри шуршали при каждом шаге. Словно переговаривались и выражали неудовольствие.
Мастер то пропадала за деревьями, то замирала на месте, сосредоточенно нахмурившись. Казалось, до Эльги ей совсем нет дела. Зелень слетала с ее ладони, пальцы щупали воздух у веток. Один раз она прошла очень близко от ученицы, и глаза ее были закрыты, но уверенный шаг никак с этим не вязался.
– Иди-ка сюда, – скоро позвала она Эльгу.
Между двух кочек над пышным ягодником прорастал тонкий серый ствол с лапчатыми красноватыми листьями. Унисса с улыбкой застыла около него.
– Знаешь, что это? – спросила она.
Эльга мотнула головой.
– Это редкое дерево, – сказала мастер. – На юге его зовут донжахин, что переводится как друг-приятель. Его листья в букете обещают встречу или весть от близкого человека.
– И сбывается? – спросила Эльга.
– Это уж как составишь букет.
– А можно сорвать?
– Конечно, – сказала Унисса.
Эльга потянулась за листьями.
– Осторожнее. – Мастер поймала ее пальцы. – Если хочешь, чтобы свойства листа сохранялись как можно дольше, отщипывать его нужно на ноготь от соединения черенка с ним самим. Ты должна почувствовать жилку, где можно. Поняла? И больше не срывай листья как попало. Они быстро умрут.
Эльга пристыженно кивнула.
– Давай. – Унисса отпустила руку девочки.
Лист затрепетал перед глазами.
Эльга наклонила ветку к себе, затем под одобрительным взглядом мастера повела пальцы к черенку. Чем ближе она подбиралась к лапчатому красавцу, тем, казалось, теплее становился черенок. Скоро даже можно стало уловить, как его пульс отдает в подушечки пальцев.
– Чувствуешь? – спросила Унисса.
– Да, – сказала Эльга.
Она отщипнула лист, передавив биение.
– Молодец, – похвалила мастер, скрываясь в зарослях. – Теперь собери еще два десятка. А на верхушке оставь.
Ветер шелестел в кронах. Солнечный свет прозрачными желтыми снопами прорывался сквозь ветки и кружевом ложился под ноги. Вилась безобидная мошкара.
Отбирая листья и бережно укладывая их в сак, Эльга задумалась, можно ли составлять букеты для самой себя. Вот сделалось бы ей грустно, а донжахин под рукой. Сложил букет, и – раз! – Тойма приехала. Или мама с папой.
А еще Рыцек.
Но нельзя, наверное. Эльга вздохнула. Мы же не себе служим, мы Краю служим и его кранцвейлеру. Спросишь, а мастер Мару опять дурочкой обзовет.
Эльга погладила лист, и ей показалось, что он отозвался на ее ласку легким покалыванием. Будто предложил подружиться.
– Ученица!
Махнув на прощание дереву ладошкой, Эльга помчалась на зов.
– Да, мастер Мару!
– Быстрей!
– Бегу, мастер Мару!
Сак хлопал по спине легким, шуршащим крылом. Деревья прыскали в стороны. С разбега Эльга чуть не влетела двумя ногами в ручей, но смогла отвернуть и не дала исстегать себя гибким прутьям лозовника.
– Эльга!
– Я здесь, мастер!
Унисса повернула голову на голос. Улыбка вспыхнула на лице.
– Быстро бегаешь. Подойди.
– Ага.
Эльга, хватаясь за ветки, спустилась в низинку.
Мастер стояла у приземистого дерева, почти напрочь лишенного коры. Вверху оно, кажется, даже горело. Но раздвоенный ствол еще жил, на высоте человеческого роста полный тонких побегов с большими листьями.
– Это золотой дуб, – сказала Унисса Мару, нежно оглаживая трещины дерева.
– А почему золотой? – спросила Эльга.
– Солнце выглянет, увидишь. Это дерево славы.
– Можно собирать?
Эльга, привстав на цыпочки, потянула руку к близкому листу.
– Погоди.
И мастер, и Эльга задрали головы к небу, ожидая, когда своенравное, закрывшее солнце облако отползет по своим облачным делам. Вот оно сместилось левее, будто проглотив жаркий солнечный блин, вот, проглоченное, посвечивая, скатилось в пухлый, несколько провисший к земле живот, а вот…
Ах! Солнечный свет ударил вниз, и листья дерева будто взорвались, сделавшись золотисто-прозрачными. Эльга видела каждую жилку и искорки, слетающие с закругленных кончиков. Казалось, весь дуб оделся сияющим ореолом.
Золотой! По-настоящему золотой!
– Мастер Мару!
– Скажи, красота?
– Да, мастер Мару!
Унисса жмурилась, глядя на играющий свет. Ветерок играл ее светлыми волосами.
– Вот сейчас, – сказала она, – листья можно срывать. В них будет немного солнца. Поняла? Рви.
Эльга поймала первый лист.
– Осторожней, не обожгись! – предупредила мастер.
Девочка в испуге разжала пальцы. Унисса фыркнула и ловко обобрала сияющие листья с Эльгиной ветки.
– Не всему нужно верить.
– Мастер Мару!
– Я жду тебя на опушке. – Мастер поднялась по склону холма и остановилась на его верхушке. – Не заблудишься?
Эльга обиженно промолчала.
– Жду полчаса, – объявила мастер.
И пропала.
– Не всему нужно верить! – кривляясь, передразнила ее Эльга.
Она поймала ветку с добрым десятком золотистых, просвеченных солнцем листьев.
– Я возьму побольше, – сказала она дубу, пережимая черенок листа. – Я не из жадности, а просто про запас. Завтра мы идем в Дивий Камень, а там может не случиться такого дерева, как ты. И, видишь, я очень осторожно.
Сак раздулся и стал похож на переевшую гусеницу. Эльга подбила его, представляя, как прочие листья знакомятся с дубовыми и единогласно признают их главными над собою.
Заблудиться в лесу было невозможно, с холмов проглядывали и луг, и само Подонье, похожее издалека на умело составленный букет в обрамлении полей и далекого косогора. Светло-желтые соломенные крыши – липа. Коричневые черепичные – бук. Гостиница – чужица с белой шишечкой соцветия.
Унисса Мару сидела под орешником и лениво водила ладонью над кучкой листьев, которые то принимались кружиться, то вдруг начинали подпрыгивать на черенках, словно маленькие игривые зверушки.
– Уф! – сказала Эльга. – Мастер Мару, я вовремя?
– Дурочка, – сказала Унисса, – если б ты опоздала, меня бы здесь не было.
Она убрала ладонь, и листья рассыпались, словно умерли. Часть даже скукожилась.
– Простите, мастер, – сказала Эльга.
Женщина прищурилась.
– Так почему я сказала, что лес хороший? Есть ответ?
Эльга кивнула. На мгновение она зажмурилась, вызывая ощущение мягкого шелеста ветвей и плывущих по земле солнечных узоров.
– Он очень легкий, свободный. Здесь все растет, не мешая друг другу.
– Хм, – сказала мастер Мару и поднялась, – возможно, ты не совсем дурочка. Пойдем посмотрим, чем нас сегодня накормят. Есть хочешь?
Эльга кивнула.
– Очень.
– Ну да, листьями сыт не будешь.
Тени облаков плыли по лугу, ветер гнал травяные волны, и Эльга маленьким корабликом плыла по ним, следуя по проминаемому мастером пути.
«Все впереди, – шептали листья в саке. – Мы тебе поможем».
В животе урчало.

До Дивьего Камня они добирались целых две недели.
Сначала, покинув ранним утром Подонье, своим ходом дошли до соседнего Крынчика, из Крынчика молчаливый усатый дядька подбросил их на телеге к Терпащину, а из Терпащина, прибившись к торговому обозу, они направились в Большой Юхнин, небольшой, но красивый, стоящий на берегу реки городок.
В деревеньке у Большого Юхнина мастер наняла рыбака, и он, посмеиваясь в седую бороду, перевез их на лодке на противоположный берег.
Потом были лес, торговый тракт, плохонькая гостиница, долгая пыльная дорога через серые, худосочные поля, деревеньки и холмы и, наконец, финал путешествия – Дивий Камень, чьи домики, прячась в куцей зелени садов, забирались вверх по склону гигантского холма с причудливым каменным сооружением на вершине.
Все эти дни у Эльги не было ни минуты роздыха.
Мастер заставляла ее заучивать названия трав и кустарников, свойства листьев и совместимость их в букетах. Одну руку ей все время приходилось держать в саке, чтобы, как говорила Унисса, подопечные чувствовали хозяйку.
Чертец сочетается с халиской и синеглазкой, рябина – с ольхой и яблоней, но липу не стоит мешать с лебяжником…
Зубчатая печать на запястье покусывала кожу, когда Эльга ошибалась или задремывала, слушая плавную речь Униссы. Черенки, будто рыбки, тыкались в пальцы.
На привалах мастер показывала, как определять, какие листья полны сил, а какие скоро окажутся бесполезны, как держать ладонь, как замечать оттенки, говорила, что каждый мастер, мысленно общаясь с листьями, плетет свой букет слов.
Излом капустного листа – белый, а рдянника – красный. Каждый можно сложить вдвое, втрое и вчетверо…
– Запомни, – также говорила мастер Эльге, – у каждого листа есть свое место, и он скажет тебе его, если не забудешь прислушаться.
– А когда я смогу делать букеты? – нетерпеливо спрашивала ученица.
– Когда тебе станет казаться, что все вокруг состоит из листьев.
– Все-все?
– Даже ты сама.
– Наверное, это еще не скоро.
– Листья шепнут тебе.
Но подопечные шептали пока совсем другое, хихикали, жаловались на темноту и недостаток воздуха, некоторые просили ветра, а золотой дуб бурчал, что не привык находиться среди нытиков и глупцов, к тому же без должного обхождения…
В одну из ночей Эльге приснились отец и мать. Они наклонились к ней, отец вздохнул, а мать провела ладонью по волосам и произнесла: «Мастер Эльга, вы не могли бы сложить нам портрет нашей дочери? Нам ее очень не хватает».
Сама Унисса Мару тоже не знала покоя – и в дороге, и в Крынчике, и в Терпащине, и в рыбацкой деревушке близ Большого Юхнина она исступленно разбрасывала листья по рамкам с натянутым холстом, сгибала, подрезала, сбрызгивала водой, и появлялись дорога, вьющаяся к вырастающим вдали черепичным крышам, лошадь, запряженная в телегу, шумный рынок, смотровая башня или люди, в которых Эльга узнавала попутчиков, старика-лодочника и кафаликса Палампера.
Но все это мастера не удовлетворяло, она злилась, кричала непонятные Эльге слова, и листья взлетали разноцветными мотыльками.
– Я когда-нибудь сойду с ума, – сказала Унисса девочке.
Это было перед самым Дивьим Камнем. Разведенный костер потрескивал и стрелял искрами в небо, приправленное закатом.
– Иногда, знаешь, кажется, что ты уже очень-очень рядом, что остается штришок, капля слюны, лист, и получится нечто, что тебе раньше не удавалось. Вот-вот. Вот сейчас. А потом это чувство ускользает. И ты смотришь на букеты и видишь корявые попытки первогодки. То ли глаза не те, то ли пальцы.
– И что тогда? – спросила Эльга.
Унисса усмехнулась.
– Тогда глаза хочется выдавить, а пальцы – отрубить. От грандаля – в черенке. Знаешь, ходит такая поговорка об этом ощущении. Тебе нравятся мои букеты?
Эльга кивнула.
– Мне лошадь понравилась.
Мастер Мару уставилась в темноту ночи. Языки огня отразились в ее глазах.
– Лошадь… Которая телегу везет?
– Да.
– Дерьмо! – выругалась мастер Мару и куда-то далеко забросила хворостину, приготовленную для костра. – Ты не видела, что она не живая, эта дурацкая лошадь?
– Так она же из листьев, – сказала Эльга.
– А в букете должна чувствоваться жизнь. Жизнь! Понимаешь? Чтобы лошадь была готова соскочить с букета и увезти телегу по настоящей дороге. Но мне, похоже, до этого далеко, – вздохнула Унисса. – Так что молчи и, пока не спишь, спрячь руку в сак и слушай листья. И да, начни уже отращивать ноготь.
Эльга подтянула сак.
– Да, мастер Мару.
В этот вечер ей показалось, что она видит цвета и настроение листьев кончиками пальцев. Какие-то пугливо жались к матерчатым бокам, будто мальки в пруду, а какие-то смело кололи зубчиками ладонь. А еще казалось – часть листьев, шурша, стайкой следует за движениями пальцев, будто приклеенная.
Дивий Камень окружала низкая каменная стена, поверху которой стояли несколько стражников. Чего они охраняли в спокойном Краю, одни боги знали.
Мастера Мару ждал здесь большой заказ.
Извилистой мощеной улицей они поднялись почти на самую вершину холма и за пол-эрина устроились в двух комнатах гостиницы, стоящей напротив дома городского энгавра. При гостинице имелся небольшой дворик с двумя чахлыми яблонями и липой, который Унисса и получила в свое полное распоряжение.
Мастер Мару поднимала Эльгу ранним утром, они завтракали в общем зале, потом около часа Унисса экзаменовала ученицу по живым-мертвым листьям, сочетаниям в букетах и показывала на примерах, что выходит по ее ответам, а что должно выходить на самом деле.
После они расходились по комнатам, и Эльга занималась с холстом.
Задание было простое и невыполнимое. Ужасное. Необходимо было, чтобы листья, брошенные россыпью, сами, узором, удержались на холсте. Но у Эльги они отскакивали, ломались, скользили мимо или – в лучшем случае – ложились на полотне бесполезным ворохом. Так еще мелкая речная серебрянка лежит на лотках. Навалом.
И воняет.
Эльга уж и говорила с листьями, и пыталась ими командовать, даже пела им песенки, но все было бесполезно. Листья не слушались.
Мастера Мару слушались, а ее – нет.
Как тут не заплачешь? Как тут не выйдешь к мастеру с мокрым лицом и расчесанной печатью на тыльной стороне ладони?
А в ответ – ни слова, лишь хмыканье. Что дурочке отвечать? Пусть сама соображает, сначала – за обедом, а потом – во дворике.
От полудня до глубокого вечера мастер Мару принимала жителей Дивьего Камня.
Эльга все это время, почти не отлучаясь, сидела при ней и смотрела, как листья превращаются в букеты, как проступают глаза и улыбки, щеточки мужских усов из чертеца и женские шеи из капусты. Сак Униссы казался неистощимым. Работала она споро и весело. Человек только заговаривал о том, что хотел бы видеть, а руки мастера уже разворачивали на холсте листвяную битву, смертью порхал ноготь, и из хаоса и шелеста неожиданно возникал ответ на его желание.
Просили об удаче, о любви, о достатке. Просили о памяти и беспамятстве. Просили о детях. Просили о выздоровлении и мужской силе.
Унисса щурилась на просителя и всегда предупреждала, сколько времени будет действовать ее мастерство. День. Два. Неделю. Несколько часов.
Хотите подольше, сбрызгивайте вином.
Не по-весеннему жаркое солнце, пробиваясь сквозь яблоневую крону, рассыпало перед Эльгой золотые монетки. Букеты сменяли букеты, люди появлялись, кланялись, пропадали. Сминаемые в саке листья, кажется, жаловались на полное непонимание.
Так длилось три дня, а утром четвертого Унисса спросила Эльгу:
– Как твои успехи?
– Я – дурочка, мастер Мару, – вздохнула Эльга.
Унисса рассмеялась.
– Не получается? Значит, скоро получится.
– Они не слушаются! – пожаловалась Эльга. – Летят куда-то сами по себе. Я им шепчу, шепчу…
– Ничего не делается быстро. – Унисса потрепала девочку по макушке и вдруг спросила серьезно: – Как полагаешь, мы готовы?
– К чему? – выдохнула Эльга.
– К большому заказу. Ты же не думаешь, что мы явились в Дивий Камень складывать простые букеты?
– А будет непростой?
– Думаю, не на одну неделю работы. И тебе придется мне помогать.
Эльга вздрогнула.
– Да, мастер Мару. А я справлюсь?
– Х-ха!
В городском доме энгавра происходил невидимый снаружи ремонт приемных покоев и кабинетов, и по коридорам сновали плотники и маляры. Стучали молотки, тонко пели пилы, пахло стружкой и морилкой. С части стен посрывали ткани, и нелепые ошметки золотистых и синих цветов теперь висели тут и там.
Энгавр принимал в спальне.
Эльге он показался замерзшим. Он сидел в кресле, укрытый одеялом по грудь, седой, хмурый, с колючими глазами на бледном лице, с нерасчесанной, комковатой бородой. За ним пенилась пуховыми одеялами неубранная кровать, а сбоку гудел камин, расцвечивая решетки и изразцы отблесками огня.
– Я рад, что вы пришли, – чуть склонил голову в приветствии энгавр.
Голос его был слаб, но чист. Унисса и Эльга поклонились по очереди.
– Я – мастер Унисса Мару, а это моя ученица.
Энгавр прикрыл глаза.
– Ваше появление здесь значит, что вы возьметесь за мой заказ?
– Да, господин энгавр.
– Это замечательно.
Энгавр закашлялся, рука его выползла из-под одеяла, и расторопный слуга, вынырнув из-за портьеры, мгновенно вернул ее на место.
– Вы больны? – спросила Унисса.
– Я умираю, но это совершенно не важно, – усмехнувшись, ответил энгавр. – Мы говорим о Дивьем Камне, а его ждет засуха.
– Я слушаю.
– Окрестные поля уже два года как стоят без дождя. Раньше мы спасались поливным каналом, но с зимы обмелел и он. Полтора весенних месяца не принесли облегчения, и дальше, по всем приметам, стоит ждать только худшего. В самом Дивьем Камне начинают сохнуть колодцы, и даже родник на его вершине течет едва-едва.
– Что требуется от меня? – спросила Унисса.
– Дождь, – сказал энгавр.
– Вот как.
– Да, дождь, в любое время, в течение трех лет.
Мастер Мару задумалась. Пальцы нырнули в сак, словно надеясь за ухо вытащить оттуда виновника всех местных несчастий.
– Три года…
– Так возьметесь? – с надеждой спросил энгавр.
– Я уже сказала вам: да. – Унисса протянула энгавру мятую бумагу с двумя оттисками печатей. – Я взяла ваш заказ у кранцвейлера Руе месяц назад. В нем нет подробностей, но мне важно было, что это заказ на мастера моего плана. Как видите, печати кранцвейлера и моя уже стоят. Свою поставите, когда я посчитаю, что сделала все, что могла.
– Канлик! – позвал энгавр.
Плотный, чуть косолапящий мужчина с цепью эконома на шее появился на его зов, взял бумагу из рук Униссы и, проверив ее на свет, долго рассматривал печати. Наконец кивнул.
– Все в порядке, господин Миккош.
– Тогда возьмите мастера под опеку города и надела, – распорядился энгавр.
– Я уже заплатила пол-эрина…
– Вам их вернут.
– Дайте запястье, – сказал эконом, выбирая одну из печатей на цепи. – Кому вы заплатили эти пол-эрина?
– Хозяину гостиницы напротив.
Мастер Мару протянула руку. Эконом кивнул, подышал на печать, очистил от невидимых песчинок кожу и оттиснул синеватое изображение камня на холме.
– На время исполнения работ, – сказал он.
– И моей ученице, – сказала мастер Мару.
– Конечно. Подойди, девочка.
Эльга поклонилась и подошла.
– Здравствуйте.
Эконом снова подышал на печать. У него было дряблое, спокойное лицо.
– Руку. На время исполнения работ.
Печать упала, и у Эльги появился второй оттиск. Камень на холме не выглядел как камень. Он больше напоминал огонек свечи. А ведь наверное, подумала девочка, где-то ходят мастера у которых все до локтей в печатях. Ну, если они много где работают.
– Теперь, – сказал энгавр, – мне бы хотелось услышать, что вам нужно.
Мастер Мару достала из сака узкую желтую травинку и сунула ее в рот.
– Первое. Мне нужно деревянное панно. Большое. С рамками размером в полпальца. И ставнями, чтобы их можно было закрыть на щеколду или на засов.
Энгавр слабо кивнул.
– Канлик, ты слышал?
– Я поручу плотникам, – сказал эконом.
– На какой площади должен идти дождь? – спросила Унисса.
– Где-то пять лиг в ширину, двенадцать в длину. Так мы точно охватим все поля и сады местечек до границы надела.
– Ясно. Таких же пропорций должно быть панно. Скажем, шести шагов на два с половиной. И еще мне нужна карта местности.
За стенкой несколько раз громко ударил молоток.
– О, Сафард-кузнец, брат Кияна! – Энгавр болезненно скривился. – Карта – это уже второе?
– Нет, это все еще первое. Второе: вы должны послать людей, чтобы они собрали мне листьев, цветов, стеблей с разных участков местности. Все это должно быть в мешках с бирками, чтобы невозможно было перепутать, где что собрано. В течение двух дней сделаете?
Энгавр с экономом обменялись взглядами.
– Да, – сказал эконом, – я организую. Позвольте вопрос?
– Да, господин Канлик.
– Как долго… Сколько времени займет ваша работа?
– Серьезно? Как только я получу панно и листья, я тут же и приступлю. По времени, я думаю, составление букета займет около трех недель. Может быть, прихвачу еще одну. Как раз третье: мне нужно тихое и просторное место, внутренний дворик или открытая терраса.
– На вершине холма есть беседка, – сказал энгавр. – Думаю, она вам подойдет.
– Она большая?
– О да! Кранцвейлер со всем семейством как-то пил в ней чай, любуясь видами.
Мастер Мару отставила стул.
– Хорошо. Значит, листья и панно доставьте туда. Я буду ждать в гостинице. Эльга, попрощайся с господами.
– До свиданья, – сказала Эльга.
– Прощай, девочка, – слабо улыбнувшись, сказал энгавр.
И Эльга его действительно больше не видела – он умер на второй неделе исполнения заказа.

Не два, а три дня они просидели в гостинице, и все это время мастер Мару занималась тем, что составляла букеты с изъяном, заставляя ученицу соображать, в чем он состоит. Когда появился посыльный, Эльга уже в трех случаях из пяти с первого раза определяла, где и какой лист необходимо заменить. Мастер считала это вполне сносным.
Но с холстом все еще ничего не получалось.
Человек от энгавра, поклонившись, на словах передал им, что панно собрано, а листья и трава в мешках ждут их в беседке.
Унисса не мешкала.
– Твоя задача, – сказала она Эльге, поднимающейся за ней по крутой лестнице на вершину холма, – сортировать, как я тебя учила. Мертвое от живого. Ясно?
– Да, мастер Мару.
– Я не знаю, чего они там собрали. Но здесь важен объем.
Солнце висело высоко, покусывая Эльге шею и плечи.
Утоптанная дорожка шла в обход огромного, черного цвета камня, треснувшего снизу посередине. Из трещины толчками выливалась вода и ныряла в глиняный желоб.
С вершины виделись и канал, извивающийся между квадратиками полей, и ровные черточки садов, и домики, и ниточки дорог, и силуэты далеких гор, и вообще все-все-все. Завороженная Эльга, наверное, могла бы неподвижно простоять и день, и два, душой впитывая красоту, открывающуюся с холма, но Унисса дернула за руку:
– Насмотришься еще.
Сидящий в беседке эконом встал при их появлении.
– Мастер Мару.
– Как здоровье энгавра? – спросила Унисса.
– Вчера было лучше.
– Я могла бы…
Эконом качнул головой.
– Он не хочет. Мы обсуждали с ним. Тем более на сколько вы смогли бы продлить его жизнь? На день? На неделю?
– Наверное, на две. Не больше.
– Он сказал: дождь важнее.
Унисса встряхнулась.
– Хорошо. Утром здесь должен быть завтрак. Вечером – ужин.
– Я уже подумал об этом, – сказал эконом.
Он отступил в сторону, открывая низкий столик, заставленный посудой с лепешками, овощами и сыром.
– Вода из ручья. Карта в тубусе. Панно вас устраивает?
Мастер Мару, наклонив голову, медленно подошла к плотно пригнанным деревянным плиткам, скрепленным по периметру тонкими смолистыми планками. Посмотрела, измерила шагами, встала на носки, едва не достав до верхнего края вытянутой рукой.
– Годится. – Она провела по поверхности ладонью. – Хорошо.
– Мы очень на вас надеемся, – сказал эконом.
– Я бы не взялась за то, чего не смогу сделать.
– Панно на подставке, его можно даже катить.
– Забавно. Господин Канлик…
– Да.
– Пожалуйста, на время работы ограничьте проход к вершине холма.
– Это само собой разумеется.
Когда эконом ушел, Унисса посадила Эльгу на скамейку и села рядом.
– Смотри.
Узор плыл по плиткам волнами, изгибами, чередуя светлые и темные полосы. С краю дрожало пятно солнечного света, и Эльге подумалось, что солнце, возможно, просто прилипло к смоле.
– Знаешь, – сказала мастер Мару, – такие заказы дают возможность сильно вырасти в мастерстве.
– Стать грандалем?
– Ну нет, кто тебе даст стать им так быстро! Но приблизиться…
Унисса мечтательно вздохнула.
– А вы уже знаете, что это будет за букет? – спросила Эльга.
– Думаю, да.
– Кто-то такое уже делал?
– Не уверена. Мастер Крисп во время моего ученичества не брался ни за что похожее. Но я чувствую, что могу.
– И букет будет вызывать дождь?
Унисса улыбнулась.
– На определенной ступеньке мастерства ты поймешь, что нет никакой разницы, улыбку или стихию ты складываешь из листьев. Важно совсем другое.
Эльга затаила дыхание.
– Что важно, мастер Мару?
Унисса посмотрела на ученицу.
– Важно желание расти, желание создавать, желание пробовать новое. Тебе все время должно казаться, что ты учишься, что впереди – настоящие чудеса и ты в силах овладеть ими. Надо нестись за оторванным листком, надо быть оторванным листком, чтобы познать ветер, скорость и небо. Поняла?
– Не совсем, мастер Мару.
– Что ж, – сказала Унисса, – тогда займемся тем, что насобирали нам по приказу энгавра.
Мешков с листьями было, наверное, шесть или семь десятков. Они высились пухлой полотняной горой, напирая на перила беседки с внешней стороны. Горловины стянуты бечевкой, на каждом – деревянная дощечка под узлом.
– Вот. – Мастер подала Эльге пустой мешок. – Живые перекладываешь, мертвые вытряхиваешь. Да не забудь перевесить бирку. Я буду разбирать с другой стороны.
– Да, мастер Мару.
Унисса пропала за горой мешков, а Эльга села на узкую лавочку и принялась за работу.
На первой бирке было вырезано «Кромарь». Что за Кромарь? Наверное, местечко, решила она. Такое же, как Подонье.
Развязав бечевку, Эльга сунула в мешок руку.
Листья, казалось, встревоженно зашелестели. Кто? Что? Берегись! Чужак! Девочка, фыркнув, пошевелила пальцами, нырнула ладонью к самому дну. Какой-то лист щекотно задел знак на запястье.
– Мастер Мару, а если большинство листьев хорошие, можно не перекладывать?
– Дурочка! – пришел ответ с той стороны горы. – Конечно, можно.
Через полчаса спина затекла.
Вроде и не много мертвых листьев, но дергаешь их, дергаешь, а они не кончаются. Вот еще один… Эльга с досадой выцепила узкий, весь в пятнышках побежалости лист бузины. Лети давай отсюда. Она швырнула его в небольшую кучку жухлых, скукоженных мертвецов. Знай свое место!
Солнце ползло по небу, сдвигая тень от беседки.
Стебель, лист, лист. И вот негодник спрятался. И в самом уголке. А вот еще два. Ф-фух! Эльга наконец закончила с первым мешком, повязала бирку и разогнулась.
– У меня уже четыре готовы! – крикнула Унисса.
– Так вы – мастер! – обиженно ответила Эльга.
– И ты учись.
– Как?
– Разговаривай с листьями!
– Да я с ними говорю-говорю, а они – глупые!
Мастер Мару рассмеялась.
– Ну, тогда не говори, а командуй. Я тебе печать на что ставила?
Командуй!
Эльга попихала ногой ближний мешок. Как тут покомандуешь, если не знаешь как? Не скажешь же, стройся, ну-ка, марш наружу!
Над крышей беседки взлетело несколько листьев.
Хорошо мастеру! Только захоти – и все скачет, кружит, раскидывается по одному мановению руки. А ей что?
Эльга притянула к себе мешок, размотала бечевку. Снова из Кромаря.
Мешок был набит от души. Девочка, хмурясь, сунула в него руку. Мертвых листьев было кошмар как много. Конечно, рвут все без разбора, а кому-то потом разбирай.
Эльга закусила губу, еще раз покосилась на Униссу.
Командуй… Она зажмурила глаза, сосредотачиваясь на чуть покалывающем листике-печати. Милый листик, давай мы с тобой…
Нет, не так. Пусть все мертвые листья…
Она вдруг почувствовала, как мешок словно вздохнул.
Пусть все мертвые… Нет, не так. Я же кто? Я – ученица. Почти мастер. Ну, не строго говоря. Но я учусь. И если я почти мастер, то…
Мертвые листья – ко мне!
Что-то клюнуло пальцы, раз, другой. Эльга разжала кулак и в радостном недоумении вытащила налипшие на ладонь листья.
Ура!
Радость была такой, что весь мир засиял яркими красками. Или это солнце выглянуло из-за крыши? Ах, не важно! Потому что дальше само пошло-поехало! Руку в мешок – руку из мешка. И снова, и снова. В мешок. Из мешка. Правда, листья липли только те, что рядом, и ладонью приходилось как веслом водить туда и сюда. Но все равно это было куда как лучше, чем дергать их по одному.
Мертвые – ко мне!
И знай пальцы растопыривай. Пустая ладонь. Полная. Семь листьев, восемь листьев. Или целых десять! Вот бы так рыбу в ручье ловить!
А то ходишь за Рыцеком по колено в воде…
Со вторым мешком в результате Эльга справилась раза в три быстрее, чем с первым. Курганчик коричнево-пятнистых трупиков существенно подрос.
– Я научилась! – крикнула Эльга.
– Молодец! – отозвалась мастер. – Сколько мешков?
– Два!
– Семь!
– Ну, ма-астер Мару-у… – плаксиво протянула Эльга, считающая, что наставница ее специально дразнит.
– Еще один, и завтракаем.
Так и получилось.
Прямо к остывшим лепешкам с медом и сметаной и ягодной водой в кувшинчике подоспел эконом, покивал, обходя худеющую гору, затем осведомился, есть ли у мастера отдельные пожелания.
– Есть, – сказала Унисса. – Мне нужен воск, золотой порошок и зола.
– Как много? – спросил эконом, на которого необходимость в перечисленном не произвела никакого впечатления.
– Немного. Порошка – на ладонь, золы – с кулак. Воска – кружку.
– Я принесу, – кивнул Канлик.
Когда эконом ушел, Унисса подмигнула Эльге:
– Ну что, ученица, как командуется?
Эльга энергично кивнула с набитым ртом.
– Сегодня и завтра я еще буду разбирать мешки вместе с тобой, но послезавтра, что останется, тебе придется разбирать в одиночку.
Эльга проглотила лепешку.
– Да, мастер Мару.
– Ну что, продолжим?
И они продолжили.
Солнце перескочило через беседку, затем, повисев над головой, принялось спускаться. Эльга замечала его, когда утирала пот со лба или сдувала с лица прилипший лист, и удивлялась, что оно находится совсем в другом месте, чем виделось только что.
Скакливое какое.
Еще два мешка она перебрала быстро, а с третьим, продолговатым, откуда-то из-под Куличей, разбиралась долго – рука устала, а пальцы скрючились и не хотели разжиматься.
Ветер играл мертвыми листьями, гоняя их по всему холму.
– Как ты там? – словно почувствовав Эльгину усталость, крикнула Унисса.
– Рука.
– Что – рука?
– Не чувствует.
– Подойди ко мне.
Эльга обошла чуть потерявшую высоту мешочную кучу и увидела мастера Мару, сидящую на куче мертвых листьев. Одной рукой мастер держала раскрытой горловину мешка, а другой легким волнистым движением оглаживала воздух.
Листья из мешка взлетали высоко над ее головой и кружили перепуганной стаей, вбирая в себя все новых членов.
– Погоди, – сказала Унисса, продолжая руководить кружением.
Еще несколько листьев и две или три сухие ромашки покинули мешок. Эльга задрала голову, наблюдая, как стая забирает от мастера и беседки к обрыву холма.
– И вот так, – сказала Унисса, уводя ладонь в сторону.
Пырс-с-с. Листья посыпались вниз, часть из них подхватил легкий ветерок, чтобы скинуть на головы жителям Дивьего Камня.
– Ну вот. – Мастер завязала горловину похудевшего мешка. – Теперь давай ладонь.
Эльга протянула руку.
Унисса посмотрела на скрючившиеся пальцы, на покрасневший оттиск печати, несколько раз стукнула по костяшкам.
– Это пройдет? – спросила Эльга.
– Ну а куда денется? Пройдет.
Мастер Мару больно ущипнула девочку за кожу у пальцев.
– Ай!
– И нечего кричать.
– Да, мастер Мару.
– Что ж, – Унисса повертела ладонь девочки в пальцах, – ты просто перетрудила руку. Подержи ее вон в роднике. И работай пока левой.
– А на левой нет знака.
Мастер Мару косо взглянула на Эльгу.
– Думаешь, она совсем-совсем отдельная от всего?
Эльга надула щеки.
– Что? – усмехнулась Унисса.
– Я – дурочка, мастер Мару? – выпалила Эльга, готовая расплакаться.
– Ну-ка. – Мастер легонько щелкнула ее по носу. – Мне нравится, как ты стараешься. И быть недостаточно умной в твоем возрасте совсем не страшно. Но, перед тем чтобы что-то спросить, важно чуть-чуть подумать, и, возможно, тебе вовсе не потребуется меня спрашивать.
– Да, ма…
– А вообще, – сказала Унисса, – сложи-ка пока очищенные мешки в беседке. У перил справа от панно. Справишься?
Ученица кивнула.
– А мне их по бир…
– Что?
– Ну, мне ставить их отдельно… – Эльга посмотрела на мастера и густо покраснела. – Простите, я могла и не задавать этот вопрос.
Мастер неожиданно подмигнула.
– Ты делаешь успехи.
Мешки Эльга перетаскала быстро. Четыре своих, десять мастера. Нет, одиннадцать мастера. Листья, взвиваясь над головой, закрывали солнце.
Мешки были легкие, шелестящие. Она расположила их бирками напоказ. Кромарь. Гарь-поле. Плешкин Луг. Супрыня.
Полюбовалась и побежала к роднику.
Мертвые листья бросались под ноги. Их было немножко жалко. Хруп. Хрум.
Родник бил из треснувшего камня порциями, словно каждый раз набирался сил, чтобы выплюнуть воду наружу. Эльга, присев на корточки, сунула руку с печатью в углубление-ванночку перед желобом. Пальцы тут же занемели, а оттиснутый у запястья листик, казалось, посинел от холода.
Эльга щелкнула зубами. Интересно, сколько держать? Пока вся рука не отвалится? Спросить мастера? Она пошевелила пальцами. Если дурочка, то, конечно, сразу к мастеру… Мастер Мару скажет. Она скажет: дурочка. Сжать, разжать. Оттолкнуться от каменного дна ванночки. Пальцы явно слушались с задержкой. Там, под водой, каждый был как рыбка-сомик.
Ну, наверное, хватит. Эльга выпрямилась, потрясла рукой.
По небу за солнцем торопились облака, словно свита за своим кранцвейлером. А кто выше кранцвейлера? Который над всеми кранцвейлерами? Наверное, и слова такого нет. Или есть? Спросить мастера?
Девочка рассмеялась.
– Как рука? – спросила Унисса, отправляя в воздух мертвые листья из очередного мешка.
– Я буду левой, – сказала Эльга.
– Щиплет?
– Ноет.
– Знаешь, что, – мастер Мару остановила движение кисти, и листья дождем посыпались на землю, – посиди-ка ты в беседке.
Пом-пом – несколько жухлых счастливчиков спланировали на крышу.
– Ну мастер Мару-у!
Унисса вздернула бровь.
– Ты хочешь со мной поспорить?
– Нет, мастер, – вздохнула Эльга.
– Можешь сходить на смотровую площадку. Белая, с аркой, мы проходили.
Со смотровой площадки открывался изумительный вид сверху на дом-резиденцию кранцвейлера, небольшой сад и – через стену – на домики охраны и прочие дома, где с участками зелени, где с пристройками и навесами. Вился акведук. Зеленовато поблескивал заросший пруд. Дальше склон был словно выложен черепичными крышами, рыжими, коричневыми и желтыми, которые ручейками, разделяясь и сходясь, текли к основанию холма.
Эльга грудью налегла на низкую каменную стенку, отделяющую площадку от провала, а всякого любопытного человека – от падения.
Высоко! Дом-резиденция в стороне, а прямо под животом – каменная щель в складках.
Ветер дохнул в лицо. Какой-то шальной лист зубчатой кромкой мазнул по щеке, будто предупреждая. Не свались, девочка!
А она и не собиралась.
– Это я, Эльга! – крикнула она вниз.
Ответом было глухое ворчание эха.
Эльга походила по площадке, потом посидела на скамейках, рассматривая растущие в стыках травинки, повертела перед глазами подведшую ее руку.
– Ну так же нельзя, – сказала она ей. – Ты разве не хочешь стать грандалем? Ты знаешь, что грандаль может все-все-все?
Пальцы дрогнули.
– Ага! – сказала Эльга. – То-то же!
Она подула на печать-листик.
– Эльга! – донесся голос мастера Мару.
– Да, мастер Мару!
Эльга бегом припустила к беседке. Листья из очередного мешка брызнули ей в лицо.
– Вот что, – сказала Унисса, когда девочка с легким прыжком предстала перед ней, – отнеси мешок, затем составь со стола посуду.
– Да, мастер Мару!
– И воск помести на солнце.
Эльга ухватила мешок.
– Чтоб подтаял, мастер Мару?
– Так ты дурочка или умненькая? – улыбнулась Унисса.
– Когда как.
Мешок Эльга определила сбоку, потому что бирка у него была с новым названием: Смурая Низина. Для посуды пришлось выделить угол и сложить ее прямо на полу, накрыв отрезом ткани. Воск из высокой глиняной кружки не выковыривался, и Эльга, вздохнув, выставила его на солнце в посуде. Должен же размякнуть!
Унисса, шагнув в беседку, сразу взяла тубус, открутила ему голову и вытряхнула на стол коричневый свиток карты.
– Держи, – сказала она Эльге, кивнув на разлохмаченный край.
Девочка прижала его ладонями.
Мастер Мару размотала карту на всю столешницу. Она оказалась раскрашена в серый, слабо-розовый и желтый цвета и пестрела значками, линиями и словами.
– Читать умеешь? – спросила Унисса.
– Да, – сказала Эльга.
– Что здесь написано? – Женщина ткнула в центр карты, где в неровном круге несколько домиков теснились у высокого бугра с камнем на вершине.
Эльга повернула шею, стараясь разглядеть жмущиеся друг к другу буквы.
– Дэ… Ди… Дивий Кам… ень. Дивий Камень.
– А здесь?
Палец Униссы прыгнул в сторону, придавив нарисованную мельницу, будто она вот-вот собиралась спрыгнуть с карты под стол.
– Сы… Су-пры-ня.
– Молодец.
Мастер Мару склонилась над свитком. Эльга обошла стол, чтобы было виднее.
– Смотри, – сказала Унисса, – Дивий Камень в центре. Значит, и на панно он должен быть где?
– В центре.
– Правильно. А все остальные местечки вокруг.
– А дождь?
Мастер хмыкнула.
– А дождь мы сделаем призывным.
– Это как? – спросила Эльга.
– Вот все тебе расскажи. Еще не знаю, не совсем точно чувствую. – Унисса намотала на палец прядь светлых волос и куснула ее зубами. – Но в целом…
Она оглянулась на перебранные мешки.
– Твоя задача на остаток дня, раз у тебя рука…
– Она почти не болит уже, – сказала Эльга, показывая зеленеющий оттиск.
Мастер Мару вздохнула, и этот вздох показался девочке хуже всяких обидных слов.
– Твоя задача, – повторила она, – взять воск, он, наверное, уже подтаял. Если не совсем, значит, греешь его в ладонях. Воск хороший, текучий. Мы с тобой подвинем стол к панно, и, пока я буду заниматься листьями, ты сверху начнешь вощить дерево. Не старайся подолгу натирать каждую плитку, важно, чтобы воска хватило на все. Размазывай хорошо, бери небольшими порциями. Вот тебе тряпочка.
Унисса протянула Эльге квадратик грубого серого полотна.
Они подставили стол, к столу примкнули лавку. Эльга сбегала за воском, который с нагретой стороны чашки легко давился пальцами.
– Справишься? – спросила Унисса.
– Я попробую, – сказала Эльга, забираясь на стол.
Ажурная резьба, украшающая пространство под крышей, вдруг распустила колечки над самой макушкой.
– Не высоко?
– Нет, мастер Мару.
Панно пахло свежим деревом.
– Сильно не торопись, – сказала Унисса. – Работа тяжелая.
– Хорошо.
Воск темно-желтой кляксой шлепнулся под самую верхнюю планку.
– Тряпкой! – скомандовала мастер Мару, когда Эльга ладонью принялась спешно останавливать его стремление потечь вниз.
– Ай! Сейчас.
Оказалось, что вощить панно еще труднее, чем командовать листьями. Правая рука устала уже через пять минут. Эльга поработала левой, потом сразу двумя, а потом опять правой, которая начала ныть и отваливаться.
Совсем ей, видимо, не хотелось в грандали!
Зато навощенные плитки приобретали мягкое, теплое сияние, и структура дерева проступала выпукло и ярко.
Отступив, Эльга оценила сделанное и пришла к выводу, что в скорости, наверное, уступает даже улитке, объедающей капустный лист. Уж больно мал оказался пройденный участок. А еще воск в чашке затвердел и никак не хотел поддаваться под пальцами.
Да и пальцы еще…
Эльга едва не заплакала, сползла со стола, скрючилась на лавке, сжимая восковую колбаску в кулаке. Давай же!
Она так пристально смотрела на руку, что не заметила подошедшую Униссу.
– Ну что? – Мастер Мару окинула взглядом панно. – Устала?
Эльга не ответила.
– Ясно, – сказала Унисса. – Положи уже воск.
Девочка шмыгнула носом.
Женщина сняла с крюка лампу со свечой, подожгла фитилек от с готовностью вспыхнувшего листа и повесила ее над столом.
В беседке сделалось оранжево и уютно, и сразу стало заметно, что снаружи уже темно, зыбко, сиренево, солнце ушло.
– Не расклеивайся. – Унисса подсела к ученице и приобняла ее. – Знаешь, сколько впереди еще будет неудач?
– Много? – спросила Эльга.
Мастер улыбнулась.
– Понимаешь, каждая неудача, если у тебя правильный настрой, приближает тебя к задуманному. Потому что неудача говорит тебе: что-то ты делаешь не так. Не вовремя. Без должной подготовки. Соображай! – говорит она. Задумайся надо мной. Я же не какая-то там… Еще чуть-чуть, и все получится. Знаешь, как я зову свои неудачи?
– Как?
– Первыми помощницами.
– А что, есть и вторые помощницы?
С раскрытой ладони девочки Унисса взяла за сплюснутый хвостик восковую колбаску и положила ее в кружку на столе.
– Вторая помощница одна. Она называется терпение. Но ее страшно трудно воспитать, скажу я тебе. Так, давай напоследок немного поработаем и пойдем спать?
– Да, мастер Мару.
Они перетащили внутрь беседки еще восемь мешков, распределив их по названиям местечек. Служка принес поздний ужин, но мастер услала его в гостиницу. Затем они сидели на лавке, вокруг свечи за стеклом вились мошки, а по перилам и по столбам ползла вверх полоса заката, густо-красная, как варенье из слив.
– Хороший день, – сказала Унисса.
– Я устала, мастер Мару, – сказала Эльга.
Глаза у нее слипались. Ноги гудели. Все вокруг казалось мягким, мохнатым, темнеющим. В голове безостановочно шептались листья.
– Не спи. – Унисса легко потрепала девочку за плечо. – Вот спустимся в гостиницу, поужинаем…
– Я совсем не хочу есть, – сказала Эльга, погружаясь в сладкую дрему.
– Эй, я тебя на руках не понесу! Ну-ка! – Мастер Мару потянула ее вверх. – Здесь холодно и ветер, к твоему сведению.
– Да, мастер Мару.
– Так, держи фонарь, – сказала Унисса.
Перед лицом девочки заплясал свечной огонек, в протянутые пальцы толкнулось витое железное кольцо.
– Держишь?
Эльга кивнула.
– Ну и не стой.
Легкий толчок в спину – и, словно сама собой, проплыла мимо Эльги похудевшая гора мешков. Небо качнулось, рассыпав звезды. Под свет фонаря принялись выпрыгивать навстречу кусты и камни, а дорожка будто конь-недотрога рванула из-под ног.
– Куда?
Унисса поймала ученицу за плечо.
– Вы видели, как она? – пробормотала Эльга, опуская фонарь. – И захочешь – не поймаешь. Раз – и в сторону.
– Кто?
– Тропка.
– Ясно.
Эльга почувствовала, как какая-то мягкая сила отнимает у нее фонарь, а затем подкидывает наверх, к самому небу.
– За такое вообще-то порют, – сказало небо голосом мастера. – А я ее на руках… Нет, Унисса Кехла Мару, что-то ты подобрела…
– Да, мастер Мару, – хотела сказать Эльга, обняв женщину за шею.
Но сказала ли?
Сон запорошил глаза листьями, отнял ноги и руки, окунул в ручей с темнотой. Спи, Эльга Галкава. Картинкой мелькнул гостиничный двор, в скрипе двери на мгновение осветилась комната, улыбнулась, отдаляясь, Унисса, а потом две фигурки, похожие на отца и мать, замахали своей дочке руками.
– Я стану грандалем и вернусь! – прокричала им Эльга сквозь нарастающий листвяной шелест. – Я вас не забыла!
Ш-ш-ш…
Листья совсем не умели петь колыбельную. Хотя и старались. Басовито шуршал дуб, под него подстраивались липа и яблоня, поскрипывала чужица, тонко звенела еловая хвоя и грустно вздыхали покинувшие мешки мертвецы.
Ш-ш-ш…
– Да прекратите уже! – сказала Эльга и открыла глаза.
Серый с розовыми нотками свет раннего утра плыл по комнате. У окна стояли таз для умывания и кувшин. Платье лежало на короткой лавке. На стуле у изголовья, накрытый тряпкой, ждал вчерашний ужин.
Шорох наверху заставил Эльгу запрокинуть голову.
Несколько мгновений она всматривалась в темные потолочные балки, пока не поняла, что там, похоже, полно листьев. То ли налипли, то ли…
– Мастер Мару, – прошептала Эльга.
Она посмотрела на стену и обнаружила, что и она составлена из кленовых и березовых помертвелых листьев.
Медный таз – из осиновых. Кувшин – из куманики. Оконная рама – из пуха и стебельков травы. Подоконник – из лебяжника. И все это было сплетено и подогнано так, что и стыков видно не было.
Ой, подумала Эльга и потянула одеяло, чтобы накрыться им с головой. Но и одеяло было листвяным, ворсистым, зелено-фиалковым.
– Мастер Мару!
Эльга вскочила, не зная, куда бежать и что делать.
Пол под ногами превратился в букет из листьев и шуршал и потрескивал под ступнями. Рубашка – ромашковая, платок – бруснично-горечавочный, лавка – ольховая.
Эльга посмотрела на свои руки, и они оказались – рябиновые.
– Мамочки!
В зеркале на нее уставилось кошмарное создание из пшеничных колосков, крыжовенных ягод и розовых лепестков.
– Мастер Мару!
Эльга с криком вывалилась в коридор, наполненный темным липовым шепотом, и забарабанила в соседнюю дверь.
– Что тебе, ради всех листьев в мире?
Растрепанная и сонная мастер Мару тоже была из лепестков и листьев. Ива, мак, чистотел, чарник, одуванчик. Глаза – люпиновый цвет.
– Что со мной? – спросила Эльга и уткнулась мастеру в живот.
В ночную рубашку из выбеленного льна.
– А что с тобой?
Унисса увлекла ее в комнату и усадила на кровать. Повертела так и сяк Эльгину голову.
– Ну? Вроде все с тобой в порядке.
– Я вижу листья! – выдохнула Эльга страшным шепотом.
– И что?
– Везде листья! Все из листьев! И вы, мастер Мару.
– Так это же хорошо, – сказала Унисса, зевнув, и потрепала Эльгу по макушке. – Ученица, ты растешь! Я же тебе рассказывала. Теперь ты сможешь самостоятельно набивать букеты… Впрочем, пока выйди и не мешай мне спать. Мне нужно хотя бы еще два часа… Я-то думала, что-то серьезное, пожар или зима среди лета.
– А это разве не серьезное?
– Это обычное.
– Но я вижу…
Мастер Мару кивнула, поднимая Эльгу с кровати и подталкивая к двери.
– И я вижу. Иди сейчас к себе и учись видеть по-разному, поняла?
– Да, мастер Мару.
– Вот и молодец.
Унисса подождала, пока девочка выйдет за порог.
– А если… – обернулась Эльга, но мастер уже захлопнула дверь.
– О листья! Никакого покоя! – донеслось из-за нее.
Эльга понурилась.
В своей комнате она легла и долго смотрела в никуда, в перекрест проступающих балок, в темноту, в собственные мысли. Она закрыла один глаз, но лиственное плетение осталось. Тогда она закрыла другой глаз, и тоже без результата. Она зажмурилась и разожмурилась, потом посмотрела сквозь пальцы и даже приложила к носу кулачок со сложенным кукишем, как ее учил Рыцек, шепча: «Морок, пропади!»
Все было напрасно.
– Я, конечно, могу спросить мастера Мару, – тихо сказала Эльга шуршащей на разные лады – клен, береза, липа – комнате, – но кто я тогда буду? Я буду глупая ученица, которая ничего не умеет самостоятельно.
Она вздохнула, повернулась на один бок и на другой. Одеяло кололо, тонкий тюфяк насмешливо похрустывал при каждом движении.
Эльга села.
– А я вот возьму вам и прикажу! Чтобы из листьев – обратно. – Она подняла руку с отметкой, показывая ее стенам и потолку. – Видите? Это означает, что вы должны меня слушаться. У меня – знак, знак мастера. Поэтому – я приказываю!
Солнце алым пятном вымарало стену, прокатилось от листочка к листочку. Пырш-ш-ш. И застыло. Приказ не сработал.
Сверкнуло зеркало. Будто бы серебро, а на деле – облепиха и овсяница.
– Значит, по-хорошему не хотите? – дрожащим голосом спросила Эльга.
В животе у нее коротко уркнуло.
– Я вот сейчас поем, наберусь сил…
Девочка покосилась на тарелку с ужином.
– И тогда…
Она повернулась.
Тарелка и мясо с овощами на ней тоже были букетом. Просто на мгновение показалось, что они-то как раз нормальные.
Или не показалось?
Эльга отвернула голову и снова посмотрела на тарелку самым краешком глаза. Никакими листьями и не пахло!
Мясо было мясом, а не хрустким сухим листом, куски моркови – морковью, а потеки бурого – застывшей подливой.
Эльга, затаив дыхание, выкрутила шею и повела косой взгляд по комнате.
Прошлой осенью в Подонье приезжали артисты. Быстро сколотили дощатый помост напротив гостиницы, натаскали лавок из трактира и из домов и повесили на двух жердинах полотнище, украшенное вырезанными из ткани звездами и серебристым полумесяцем. Фонари, дудки, цветные флажки.
Вечер.
«Уважаемые жители Подонья! – кричал широкоплечий усач, надувая сизые щеки. – Только один день на нашей сцене перед вами развернется душещипательная история о мастере Фацисе и его Коломбине!»
Занавес вспучивался, а потом специальный человек тянул за веревку, и ткань отъезжала в сторону, открывая Эльге, которую взяла с собой мать, удивительный мир с высокой башней из реек и прибитыми к заднику облаками.
Здесь было то же самое.
Лиственные стены, окно, потолок, полки под взглядом Эльги с шорохом сдвинулись, будто повешенное полотно, и, собираясь в складки, поплыли к двери. Ж-ж-жик, жик.
«Уважаемая Эльга, сейчас вы увидите…»
Нет, ей не открылись ни башня, ни облака, ни несчастный мастер Фацис в пышных одеждах и с выбеленным лицом, но лавка у подоконника стала обычной лавкой, одеяло – одеялом, а руки – обычными руками, а не согнутыми, подрезанными и сложенными один к другому рябиновыми листьями.
– Ёрпыль-гон!
Эльга рухнула на кровать.
Она закрыла глаза, потом открыла. Никаких листьев! Потолок из балок и досок.
– Ёрпыль-гон! Ёрпыль-гон!
Эльга подпрыгнула, расхохоталась и схватила тарелку.
Даже холодное, мясо было восхитительным, а подлива – пальчики оближешь. Не особо любимая морковка не отставала.
М-м-м. Эльга мычала от вкусности и орудовала ложкой.
– Воф, – сказала девочка стене и окну, набив рот, – я фам не фуфочка. Я фама нафла. Нафо было профто глафами… И ффе!
Последнее слово дополнил вылетевший в порыве чувств морковный кубик.
Потом Эльга долго экспериментировала. Вернуть «лиственное» зрение оказалось делом несложным. Стоило повести косой взгляд в другую сторону – и шелест полотна тянулся за ним, снова превращая комнату в букет. Или часть комнаты. Или вообще один предмет. Эльга хихикала, получая причудливые смеси. Вот правая рука – листвяная, а левая – обычная. Просто ёрпыль-гон! Вот кувшин до горлышка – из куманики, а выше – обожженная глина. Вот окно с видом на задний двор из липы и березы, и по нему важно расхаживает сплетенная из ивовых прутков курица, пугая лохматого пса на цепи.
В результате Унисса обнаружила ученицу внизу, в зале, где Эльга, сидя в укромном уголке, разглядывала завтракающих постояльцев. Каждый, оказывается, состоял из своего набора листьев!
– Смотри, ученица, окосеешь, – улыбнулась мастер Мару, поправляя куртку.
– А вы знаете, что вы состоите из чистотела и одуванчиков? – спросила Эльга, чуть повернув голову и округляя глаз.
– А ты из репейника, – сказала мастер.
– Неправда, я – рябиновая!
– Слово «галкава» в старину означало «птичье дерево», так что, может, и рябиновая. Но на самом деле, чтобы увидеть суть человека, одного взгляда искоса мало.
Унисса села с Эльгой рядышком.
– То есть вы не из одуванчиков?
– Из них, из них, – кивнула мастер Мару. – Но это все равно, что судить о сути, о душе человека по одежде. Сможешь ты сказать по ночной рубашке или грязным сапогам о том, на что надеется и о чем мечтает человек?
Эльга опустила подбородок на стол.
– И как же тогда? – грустно спросила она.
– А вот будешь набивать букеты, поймешь, – сказала Унисса. – И каждый плохой букет будет приближать тебя к некой границе, за которой тебе и откроется суть вещей.
– А людей?
– И людей тоже. Неудачи и терпение, помнишь? Так, – мастер Мару напустила на себя грозный вид, – и чего мы сидим? Ну-ка, марш собираться!
– Да, мастер Мару.
– Рука не болит?
– Чуть-чуть.
Эльге хватило двух минут, чтобы подняться наверх, заправить свою кровать, повязать платок и подхватить сак. Листья внутри, кажется, о хозяйке шептали уже одобрительно. Некоторые даже пытались льстить. Ах, ах, какая способная девочка нам попалась, друзья! Попомните, мы с ней еще прогремим в букетах!
Смешно. Сладко.
– Готова? – спросила ее Унисса, встав на пороге.
– Да, мастер Мару.
Они вышли из гостиницы и вновь принялись подниматься по тропке к вершине холма. На небе не было ни облачка. Склон розовел под солнцем.
– Вот что, – сказала мастер, оглянувшись на ученицу, – с сегодняшнего вечера начнешь складывать букеты. Я договорилась со столяром, он наделает тебе реек, холстины я уже купила.
– А что мне набирать? – спросила Эльга.
– Все, что хочешь. Но за людей пока не берись. Стулья, вид из окна, лес, дорога, какие-нибудь безделушки. Ты уже видишь «лиственную» оболочку, поэтому старайся, чтобы листья и в букете были теми же. Чего нет, можешь отобрать из мешков. Но главное: командуй листьями, тогда они сами будут ложиться на холст узором, и тебе останется лишь чуть-чуть их поправить.
Эльга подумала.
– Для этого мне нужно четко представлять то, что я хочу сложить.
– Видишь, – улыбнулась Унисса, – и глупый вопрос отпал сам собой.
Они миновали смотровую площадку и остановились у Дивьего Камня. Мастер Мару, склонившись, долго пила холодную воду. В беседке их уже ждал завтрак: лепешки, яблоки, две миски ячменной каши и горячий чайник. Эконом, присев на корточки, изучал бирки.
– Дома на склонах засыпало листьями, – сказал он, поднимаясь. – Я смотрю, вы перебираете мешки.
– Разумеется.
Унисса села. Эльга последовала ее примеру. Господин эконом остановился напротив панно.
– Даже не могу представить себе, что вы задумали, – проговорил он, рассматривая верхние плитки, уже натертые воском.
– Что-то случилось, господин Канлик? – спросила мастер листьев, повозив ложкой в своей миске.
– Господин энгавр впал в беспамятство. Очнувшись, все время зовет мать, которая уже лет семь как умерла.
Эльга украдкой посмотрела на него «лиственным» взглядом. Господин эконом состоял из дуба и орешника, разбавленных смородиновыми листами.
– Но беспокоит вас не это, – сказала Унисса.
– Не это, – кивнул эконом. – Вы не слышали? Дидеканг Руе призывает в столицу мастеров боя. Говорят о войне с Тангарией.
– Это на западе?
– Да. От нас далеко, но письма с особыми посыльными мы уже получили. Это, знаете, настораживает. Кранцвейлеру, похоже, нужны все боевые мастера.
– И даже ученики? – спросила Эльга, вспомнив Рыцека.
– Все.
– Худо, – сказала мастер Мару, – и десяти мирных лет не прошло.
– В том-то и дело, – вздохнул Канлик. – Вроде бы разбили мастеров Тангарии наголову, а их словно больше стало. Но хуже, что, по слухам, ведет их мастер, пришедший из Серых Земель.
Унисса вздрогнула.
– Враки.
– Слухи. Я буду рад, если они останутся слухами.
Эконом ушел, а мастер Мару еще долго смотрела в пустоту между двумя беседочными столбами, совсем позабыв о каше.
– Учитель Крисп как-то рассказывал мне о Серых Землях, – поделилась она с уплетающей завтрак Эльгой, – он говорил, что друг его был там…
Унисса замолчала, и девочка, облизав губы, осторожно спросила:
– И что?
– По его словам, Серые Земли – одно большое пепелище. Ни одного деревца, ни одного листа, сажа в воздухе. Кости, развалины. И черные тропы. Говорят, мастер Огня, почти грандаль, сошел там с ума.
Эльга поежилась.
– Страшно. А если бы он был грандаль?
– Не знаю. Но букет о Серых Землях, набитый мастером Криспом, снился мне долго. Нам, впрочем, сейчас не до этого. Мы здесь ничем Краю помочь не можем. Так что убирай со стола и займись панно. Налей миску кипятка и положи туда чашку с воском. А я займусь мешками. Так выйдет быстрее.
– Да, мастер Мару.
Эльга натирала плитки панно до полного изнеможения. Меняла руки, пристанывала и злилась на себя, но не отступалась. Листья в саке, засунутом под лавку, подбадривали. Солнце просовывало в беседку длинные горячие пальцы, шевелило ими, хватало за плечи. Снаружи шелестело и шуршало, и голова Униссы мелькала над мешками.
Маленькими шажками Эльга продвигалась по столу вправо. Чтобы совсем не думать об усталости, она принялась делиться с листьями узнанным.
– Местечки и кобельцы образуют наделы, наделы соединяются в вейлары, а вейлары уже составляют Край.
Вдох-выдох.
– Местечками управляют старосты или общие собрания, наделами и городами – энгавры, вейларами – титоры, а всем Краем – кранцвейлер Руе.
Эльга добралась до края стола и удивилась.
– Вы думаете, – сказала она листьям, – что это не имеет отношения к мастерам? Тогда вы не очень умные. И лучше не спрашивайте почему. Подумайте.
Он спрыгнула на пол, передвинула стол и зачерпнула тряпочкой воск из чашки.
– Ну, подумали? – Эльга вновь залезла по лавке на столешницу и присела на корточки. – А очень просто. Мастера первым делом идут к энгаврам и титорам, и, если для них есть работа, им ставят печать, принимая на себя все расходы мастера. Конечно, мастер может ходить и по домам, самостоятельно, но тогда и платит за все сам. У меня вот есть печать…
Она повертела кистью с синеватым отпечатком Дивьего Камня.
– Это значит, что нас вместе с мастером пригласил здешний энгавр и мы делаем важное дело. Мы будем призывать дождь.
Листья притихли.
– Я, правда, еще не знаю, как это делается, но мастер Мару точно знает.
Тряпочка заскользила по плиткам. Дерево под ней светлело и наполнялось внутренним блеском. Эльга, переступая, медленно двинулась к ограничивающим панно рейкам. Шажок вперед. Еще шажок.
Скоро уже даже непонятно было, есть у нее рука или нет, ниже локтя она перестала чувствоваться, культя культей, но исправно кружила, сжимая тряпку в пальцах.
Наверное, это и правильно.
– С севера Край упирается в горы, которые называются Храбрыми, потому что они высокие и снежные, и перейти их может только очень отважный человек. Оттуда приходят с мехами и льдистым железом. На востоке Край граничит с Телегумскими лесами, но почему они так называются, я не знаю. Наверное, там живут телегумы. Возможно, страшные дикари. Но я бы хотела там побывать. Мастер Мару тоже мечтает. Это же лес, там ваши собратья…
Ф-фух! Эльга наконец добралась до края панно.
Какое же оно все-таки огромное! Как подумаешь, сколько на него уйдет листьев, просто не по себе делается. Их же надо плотно-плотно, зубчик к зубчику, прожилка к прожилке. Может, собранных мешков еще и мало будет.
Ну, здрасте!
Эльга посмотрела на выскользнувшую из пальцев тряпку. Это понятно, все устали, она тоже устала, но зачем же бежать, как последняя трусиха…
Эльга свесилась головой вниз.
– Тебе никогда не стать тряпкой-грандалем. Да-да, такие тоже есть.
Она потянулась рукой к беглянке и вдруг почувствовала, что сейчас сползет вниз и, скорее всего, треснется головой об пол. Перила далеко, вторая рука – не помощница.
– Ай!
– Эльга!
В последний момент мастер подхватила ее, предотвращая падение. Звонко стукнула в дерево босая Эльгина пятка.
– Что это ты тут вытворяешь?
– Тряпка убежала, – сказала Эльга, выпрямляясь.
– Сядь, отдохни. Второй раз я тебя не понесу, – сказала Унисса.
– Я все сверху сделала. Осталось только внизу.
– Ну-ка.
Мастер Мару усадила ученицу на лавку и подступила к панно. Подняв тряпку, она с усилием затерла, видимо, пропущенный девочкой участок.
– В целом недурно. Но воск быстро твердеет.
– И что дальше?
– Дальше… – Унисса посмотрела на Эльгу. – Осталось десять мешков, и тебе придется завтра все их перебрать.
– А панно?
– Вощить нижнюю половину буду я, хотя это, конечно, и не лучший выход. Не хотелось бы забивать пальцы. Но такая уж мне попалась ученица.
– Я могу, мастер Мару! – вскинулась Эльга.
– Нет, не можешь.
– Но мастер Мару!
– Цыц! – прикрикнула Унисса. – Кто знает, что лучше – я или ты? Дурочка! Твое дело на сегодня – набить букет. И будь добра!
– Да, мастер Мару, – вздохнула Эльга.
– Не слышу!
– Да, мастер Мару!
– Набить можешь что хочешь. Кувшин, миски, лепешки, – широким жестом показала Унисса. – Те же мешки, перила. Или Дивий Камень. Да, попробуй-ка его.
– Сам Камень?
– Ну да.
Перегнувшись через угол стола, мастер Мару достала из вороха тряпок, лежащих на полу, кусок полотна и несколько реек, качнула головой и выудила тонкую дощечку размером с четыре Эльгины ладони.
– Думаю, подойдет. Твой рабочий инструмент отныне. – Она вручила дощечку ученице. – Бери сак и лети к Камню.
– Да, мастер Мару.
– Какие листья нужны для букета?
– Черная ольха, тополь, чарник и цветы календулы.
– Почему это?
– Потому что солнце.
– Что ж, раз ты так видишь…
Эльга, забыв об усталости, выскочила из беседки, но тут же вернулась.
– Мастер Мару, а как, чтобы листья… ну, держались букетом?
Унисса улыбнулась.
– Ты же вроде научилась ими командовать? Так командуй. Легли! Прижались!
– Да, мастер Мару!
Солнце делало черный Дивий Камень серым, а в разломе – желтоватым.
Подобрав ноги, Эльга примостилась на удачно попавшийся камешек напротив. Потом встала и умыла родниковой водой лицо.
Стало полегче.
Она снова села, подтянула сак, запустила в горловину руку. Дивий Камень насмешливо высился и улыбался трещиной: ну, попробуй, девочка, нарисуй мой портрет.
Эльга очистила дощечку от ниточек и песчинок, покусала губу, примериваясь. Ладонь в саке кружила между листьев, выбирая, кому первому начинать букет.
Ш-ш-шурх, шурх.
Листья толкались и спорили между собой. Вы куда, куда без очереди? Вас здесь не шуршало! Вы вообще – дуб и липа!
Эльга фыркнула, разбирая в шелесте повышенные тона.
Ага, чарник! Она сжала кулак. С него, узкого, красного, и начнется букет. Лист честный и магический.
Вперед!
Чарник заскользил по дощечке, задержался и…
– Стоять! – чуть не вслух крикнула Эльга.
Но лист уже нырнул в складки платья.
Девочка достала его и погрозила пальцем. Что это такое? Что за игра? Мы же вместе! А если я обижусь?
Она приподняла деревяшку и прижала к ней лист ладонью. Вот, держись. Посмей толь…
Чарник ветром сдуло в сторону и едва не унесло с холма, стоило на чуть-чуть отнять руку. Хорошо, он застрял в траве.
Тут уж Эльга разозлилась.
Совсем не хотите по дружбе? Какие же вы ветреные друзья! Сейчас вот как скомандую! Она набрала воздуха в легкие:
– Ко мне!
Ух! Громко!
Лист чарника неожиданно дернулся вверх, будто привязанный за веревочку. Он взлетел и красным пером опустился прямо Эльге в руку.
– То-то же!
Сложив лист лодочкой, она определила его в низ дощечки, основанием будущего букета Дивьего Камня. Но он, помедлив, снова скатился на колено.
– Стой!
Окрик не сработал. Эльга вздохнула и оглянулась на беседку – Униссы не было видно. Спросить? Наверное, что-то она делает неправильно. Но так не хочется опять самой догадываться. Это даже труднее, чем вощить круглый день!
Она посмотрела на Камень. Повернула голову. Скосила глаз.
– Доволен, да?
И замерла.
Ой, дурочка! Надо же «лиственным» зрением смотреть! И набивать букет тоже! Вот ёрпыль-гон так ёрпыль-гон!
Дивий Камень, превратившись в свое мохнатое лиственное подобие, согласно прошелестел.
Эльга развернула лист чарника и аккуратно поместила его на дощечку. Ну же! – взмолилась она. И – чудо! – лист будто прилип. Конечно, сразу стало видно, что у него много лишнего. Там подрезать, здесь подрезать. Но для этого же есть ноготь!
Провести им справа, провести слева, закругляя, заворачивая к вершинке. Еще чуток ненужных зубчиков долой и по жилке отрезать снизу. Готово! Эльга самокритично заметила, что вышло не слишком аккуратно, зато чарник, показалось, врос в дерево намертво.
Теперь – ольха.
Высунув от усердия язык, Эльга принялась кропотливо составлять листья, прилаживать их один к одному, подсовывая, подбивая в древесные трещинки. Окантовкой добавила тополя. В центр, в раздвоенность Камня, пошла календула.
Пальцы мяли и складывали, соединяли, делили, подворачивали и скручивали. Кое-где ольху даже пришлось смочить языком. Невкусно. Пресно. Ну-ка, тесно, ну-ка, дружно. Или вам специально донжахина в компанию подать?
Солнце прыгнуло через голову и покатилось с холма.
Дивий Камень на дощечке тянулся вверх, прорастая в окружающий сумрак и расплываясь в нем. Эльга щурила глаза, но они закрывались и склеивались. Хоть веточки вставляй. Как бы себе букет набить, чтобы долго не спать.
– Эльга!
– Да, мастер Мару.
Девочка вскочила на голос, кажется, еще во сне.
– Ты спишь?
– Нет, мастер Мару.
– Уверена?
Пригоршня ледяной родниковой воды, пролившаяся на затылок и шею, заставила Эльгу завопить.
– Ай, мастер Мару! Я уже не сплю!
Темнота посыпалась, будто листья в осеннюю бурю, разлетелась, унеслась, оставив бедную Эльгу напротив мастера, стоящего с фонарем в руке.
– Вот теперь верю, что не спишь. Пошли.
Унисса взяла ученицу за руку.
– Ой, а я же сделала! – спохватилась Эльга и подобрала мохнатую от листьев дощечку.
– Уже? – Мастер Мару недоверчиво выгнула бровь из мягкого пшеничного колоса. – Интересно посмотреть.
Труд ученицы она изучала долго.
Эльга успела измучиться, продрогнуть, проскакать на одной ноге вокруг скамейки, упасть, испачкать ладони, дойти до Камня, смыть грязь, зачерпывая воду из желоба, и задремать, глядя на огонек свечи за фонарным стеклом.
Ждать было страшно на самом деле. Но мечталось, что мастер Мару сейчас скажет, что, конечно, ей еще нужно долго учиться и совершенствоваться, чтобы стать грандалем, но успехи в составлении букетов…
– Что ж, – сказала Унисса, – могло быть и хуже.
…успехи…
Эльгу словно хлестнули веткой по лицу.
– Мастер Мару, вы нарочно?
– Что я нарочно?
– Я же старалась! – крикнула ученица.
– И что? – насмешливо спросила Унисса. – Это отменяет то, что у тебя получился плохой букет?
– Он же первый!
Женщина повернула девочку к себе.
– Первый букет всегда из черенков. Знаешь такую поговорку?
Эльга обиженно фыркнула.
– На самом деле, – сказала Унисса, – мой первый букет был еще хуже. Знаешь, что сделал мастер Крисп? Он сжег его. Сказал, что такой кошмар можно исправить только огнем. Я так плакала. Я думала, что из меня ничего и никогда не получится. А мастер на три дня запер меня в холодной листьевой, у него был специальный такой подвальчик, и заставил слушать листья. И давал только воду.
– Но зачем? – спросила Эльга.
Унисса усмехнулась.
– Я думаю, ты мне сейчас сама ответишь на этот вопрос. Пошли ужинать. А это… – Она посмотрела на букет. – Сама решишь, что с этим делать.
Эльга прижала дощечку к себе.
– Ну и пусть, что плохо!
– Как знаешь.
Унисса подняла фонарь, и они по тропке стали спускаться с холма к гостинице. Эльга, наверное, уже могла бы проделать весь путь с закрытыми глазами.
Большинство домов были темны, во дворце энгавра мерцали свечи и кто-то тихо играл на балумбене. Фонарщик на лестнице подливал масла в лампы, освещающие широкие ворота и крытую темную повозку.
За оградой гостиницы трещали цикады.
– Ой, я поняла, – сказала Эльга, ероша пальцем листья на дощечке. – Плохо, когда кажется, что ты почти грандаль.
Унисса рассмеялась.
– И это тоже. Просто любому человеку, не важно, как далеко он продвинулся в своем мастерстве, необходимо постоянно расти, а это значит, всегда и всюду он должен говорить себе: я могу лучше, я должен приложить еще некоторое усилие. И еще. И еще. Учитель же просто обязан внушать то же самое ученику.
Эльга вздохнула.
– Это значит, мои букеты для вас всегда будут плохими?
Унисса открыла дверь.
– Нет, – сказала она. – Какая глупость! Нет. Но ты всегда сможешь сделать лучше.
– А вы?
– И я. Пока живу. Конечно, у меня было несколько удачных букетов. Но сейчас я сомневаюсь, что они были достаточно хороши.
– А я бы не сомневалась, – сказала Эльга.
– Потому ты и не мастер.
Потом они ели ячменную похлебку, и мастер Мару макала в нее хлеб, а Эльга хлебала жижу, вылавливала ложкой длинные мясные волокна и украдкой косилась на перевернутую листьями вниз дощечку.
Очаг стрелял искрами. Отблески огня ложились на столы и стены. Сонный хозяин гостиницы ждал, когда припозднившиеся с ужином жильцы отправятся в свои комнаты. Он был весь из растрепанных маковых лепестков.

Утром Эльга не знала, куда провалиться от стыда.
Букет был ужасен. Дивий Камень при утреннем свете был не Дивий Камень, а какое-то грязное пятно, похожее на смятый осиный домик. Календула в его центре была как раздавленный желток. Листья топорщились и смыкались вразнобой, одних тянуло налево, других направо. Кривились, ерошились зубчики.
Но главное – главное! – нельзя было даже подумать, что это именно Дивий Камень. Никакого сходства. Ни-ка-ко-го.
А что же она набивала тогда?
Эльга сначала хотела тоже, как мастер Крисп из рассказа Униссы, сжечь чудовище, но потом решила оставить напоминанием до той поры, пока из ее рук не выйдет нормальный букет.
Ей даже понравилось такое взрослое решение.
Она поставила дощечку на подоконник, но взгляд постоянно натыкался на черное лиственное пятно, и ее пришлось перевернуть.
– Вот и стой так! – надула щеки Эльга.
Потом не выдержала, перевернула дощечку снова, примерилась и выщипнула пальцами самый неудачный участок. Вот!
Только стало еще хуже.
Ну как так? Теперь в центре Камня, который, на самом деле, конечно, Камнем не был, зияла прореха. Эльга прижала палец, пытаясь сдвинуть часть листьев, чтобы они закрыли прореху собой. Но маленькие негодники упрямились и кололи кожу.
– Вы как будто не друзья, – прошептала им девочка, снова и снова прикладывая палец. – Хотите, всех вас повыдергаю?
Листья настороженно напряглись.
– Ну и дураки, – сказала Эльга, расстроенно шмыгнув носом. – Засохнете и помертвеете, даже жалеть не буду.
Она отвернулась, подтянула и поставила на колени сак, опустила в шуршащее нутро руку.
Золотой дубовый сразу лег в ладонь, устроился под большим пальцем, на правах старшего листа потерся прожилками о кожу. Так и представлялось, как он успокаивающе бурчит: «И чего ты злишься, хозяйка? Забудь. Не стоят они тебя».
Но, конечно, все в темном лиственном царстве было не просто, и другие листья, помоложе, поглупей, вились вокруг дубового и кричали: «Измена! Всех – в мелкую крошку! Не хочешь сидеть в букете, выметайся на ветер!»
– Ну, вообще-то, – возразила им Эльга, – я сама виновата. Было темно, и я хотела побыстрее закончить работу.
«Все равно, всех жухлых – к ответу!» – не сдавались любители крошить. Чарник был у них заводилой.
Тут уж пришлось прикрикнуть.
– Имейте совесть, – выговорила им Эльга. – Вы сами еще неизвестно как себя покажете. Может, тоже в букете скукожитесь. Я же только ученица.
Листья задумались.
– Готова? – спросила Унисса, заглянув в дверь.
Эльга, потупившись, спустила ноги на пол.
– Мастер Мару, а почему у меня не получилось?
– Глупый вопрос.
– Но я же чувствовала листья!
– А Камень ты чувствовала? И потом, дорогая моя ученица, мастерство предопределяется временем, на него потраченным. Ты в самом начале пути. Листья понимаешь плохо, ноготь короткий, ни вещи, ни люди тебе еще не открылись. Или ты хочешь с первого букета стать грандалем? Это совершенно невозможно.
Показалось, сак Униссы высокомерно прошуршал, подтверждая ее слова.
Улицы были тихи. Небо было пустым и желтым. Над домом энгавра полоскало черное полотнище с белым кругом в центре. На вершине холма ожидал Канлик, одетый в коричневое платье, стянутое черным поясом.
– Господин энгавр умер, – печально сказал он.
– Он был хороший человек, – склонила голову Унисса.
– Вечером у подножья холма его похоронят. Вы можете присутствовать.
– Кто будет его замещать?
– Я, пока кранцвейлер не назначит достойного своим приматом. Вот, – эконом протянул Униссе корзинку, – ваш завтрак.
Из корзинки пахло свежим хлебом.
– Мы все еще делаем дождь?
Канлик посмотрел в небо.
– Да, – сказал он. – Я надеюсь, у вас получится. Господин энгавр очень этого хотел.
– Я постараюсь, – сказала Унисса. – Я чувствую, что могу.
– Все этого ждут, поверьте.
– А что с Тангарией?
– Пока никаких новых вестей. Отослали двенадцать мастеров с учениками. Возможно, я надеюсь, на этом все и успокоится. Но, честно говоря, любая почта от кранцвейлера Руе или его канцелярии меня страшит. Да.
Канлик коротко кивнул и двинулся с холма вниз. Проходя мимо смотровой площадки, он перегнулся через ограждение, и Эльга даже зажмурилась – ей показалось, что господин эконом может решиться на прыжок.
Но этого, конечно, не случилось.
Фигура Канлика, спустившись по склону, пропала из вида. Унисса вздохнула, глядя ему вслед, и потерла ладони.
– Ну что, ученица, приступаем?
– Да, мастер Мару.
– Сегодня я хочу подготовить панно. А завтра мы начнем потихоньку набивать его листьями. Ты управишься с мешками?
– Думаю, да, – ответила Эльга.
Они позавтракали, прибавив к пирожкам из корзинки не тронутые вчера фрукты и мясо. Унисса показала, как едят по-энкобарски, намазав мясо сметаной. Оказалось очень вкусно, правда, Эльга тут же отрастила длинные сметанные усы, и пришлось бежать к Камню умываться. Вода из трещины выплескивалась долгими толчками.
Мешки встретили Эльгу настороженным шорохом, будто спрашивая: «Что это за малявка? А где прежняя хозяйка?»
– Вы тут мне панику не разводите, – сказала им девочка. – Я уже многому научилась. И вас переберу, вы даже не заметите.
Она села на скамеечку, которую раньше занимала мастер, покрутила рукой, носком туфли отбросила несколько мертвых листьев и принялась за работу.
Первый мешок был с биркой «Симанцы».
Внутри него вместе с опущенной рукой возник нестройный ропот, но Эльга успокаивающе повела ладонью, пошептала на ходу придуманную «листвянку», и обитатели мешка, потолкавшись, признали ее своей.
– Мертвый-дохлый, выходи! – приговаривала Эльга на манер считалки. – И по воздуху лети. Если ты меня услышал, значит, ты наружу вышел!
Ловилось хорошо.
Серые и коричневые, потерявшие живой цвет листья сами набивались в пальцы. Эльга даже удивлялась, как раньше это казалось ей таким сложным? Ну ведь нисколечко не сложно!
– Мертвый-дохлый…
Рука действовала словно сама по себе, плыла в шуршащем вихре, вылавливая мертвецов. Их голоса были слабыми, а речь бессвязной.
Эльга разжимала пальцы, и – пыр-рх! – листья взмывали в воздух, будто стая мелких птах, а потом осыпались дождем.
Тень от беседки поползла в сторону. Вились мошки. Ветер, задувая, холодил лоб и щеки. За перилами, за высоким прямоугольником панно поскрипывали полы, мастер Мару, что-то приговаривая под нос, наносила воск на нижние плитки.
– Уф-ф!
Эльга выдохнула. У самого дна в мешке пальцы выхватили последнего мертвеца. Он порхнул с ладони коричневой бабочкой, стремящейся с холма вниз. Все, «Симанцы» можно было завязывать.
Повозившись с бечевой, Эльга потащила мешок в беседку, ступая по усеянной листьями траве.
– Мастер Мару.
– Да? – обернулась Унисса.
Воск желтел на ее ладони. И мазок воска застыл на виске.
– Я первый мешок закончила!
– Хорошо. Берись за следующий.
– Да, мастер Мару.
Симанцы к Симанцам. Справа – Кранужан. Слева – Супрыня. А дальше – памятный Кромарь. Много местечек в наделе. За десяток.
До полудня, когда солнце повисло над Эльгиной головой, она успела разобрать еще три мешка, и хотя пальцы сводило, а печать на запястье покалывала кожу, Эльга собой была довольна. Оставшиеся мешки сиротливо жались друг к другу и, наверное, даже побаивались ее уже. Погодите, и до вас дойдет очередь!
– Эльга! – крикнула Унисса.
– Да!
– Передохни.
– Ага.
Эльга, отряхнув ладони, забежала в беседку.
Унисса сидела на лавке перед отодвинутым столом, за ее спиной горела свеча и грелась над ней вода в медной посудине.
Две трети нижних плиток казались светлее остальных.
– Пей молоко, – сказала Унисса, – а то скисает. Как рука?
– Хорошо. Лучше, чем вчера.
Мастер Мару устало кивнула. Но вид у нее был не хмурый, не обеспокоенный, а какой-то умиротворенный.
– А у меня – вот, – с улыбкой показала она ученице сложенные щепотью пальцы. – Думаю, уже и не разлепить.
– Разлепятся! – заявила Эльга.
Она подскочила к столу, осторожно налила молока из кувшина в чашку, взяла лепешку.
Мир за границами беседки тонул в ослепительном солнечном свете, и даже мертвые жухлые листья будто бы светились. На колоннах и резных вставках дрожали жаркие пятна. Горячий воздух лип к лопаткам и шее.
– Жарко, – сказала Унисса.
– У нас и жарче было. – Эльга хлебнула молока. – Прошлым летом два дня у нас даже козы не доились!
Мастер Мару фыркнула.
– Такое бывает?
– Я же сама там жила!
– Скучаешь?
Эльга вздохнула.
– Да, мастер Мару. Но я обязательно их навещу.
– Будем опять в Саморском наделе, отпущу тебя погостить.
– А когда?
– Как дело найдется. Или после того, как в столицу вернемся. Ну, все, допила? – спросила Унисса ученицу. – Давай дальше работать.
– Да, мастер Мару.
На солнце чистить мешки от мертвых листьев было тяжелей. Эльга повязала платок узлом спереди, чтобы косицы его давали хоть какую-то тень.
Руку в глубину.
Листья от жары казались вялыми, полусонными, ловиться стали кое-как, хотели, чтоб их не трогали. Ворчали, кололи пальцы.
Эльге даже пришлось на них прикрикнуть.
– Что такое? – зашипела она в мешок. – Мы как раз дождь делаем! А вы тут кукожитесь, как не знаю кто! Ну-ка, живо на свет!
Зашевелились.
Ведь везде подгонять надо! Как маленькие.
Эльга сердито вычерпывала мертвечину, кого-то сразу перетирая в труху. Ветер утих, видимо, тоже сомлел на солнце, и листья валились друг на друга. Скоро их насыпалась целая горка. Эльга нарушила ее ногами, сгребла частью к основанию беседки, а частью – в другую сторону. Пот щипал уголки глаз и шею.
Руку в мешок, руку из мешка. Руку в мешок…
Плешкин Луг. Покосы. Еще одни Покосы. Гарь-поле. Ох, много листьев. Наверное, все деревья в местечках стоят голые.
Вот интересно, если зарыться в листья, будет ли чуть прохладней? Или набить такой сплошной полог, не картину, а просто, для тени?
Когда Эльга отнесла восьмой мешок и пристроила его к своим же, гарь-польским, на мгновение перед ее глазами все поплыло, и она только чудом разминулась с одним из столбов, держащих беседочную крышу.
– Стой! – сразу скомандовала Унисса.
– Да, мастер Мару.
Эльга остановилась, но не смогла устоять, плюхнулась на такой сладкий, такой мягкий стул, на котором, возможно, отдыхал сам энгавр или даже кранцвейлер. Каким-то загадочным способом в руках ее оказалась кружка, а в кружке заколыхалось белое, с пенкой и мертвой мушкой на поверхности.
– Пей! – сказали Эльге.
Молоко было теплое. Мушка не помешала, проскочила и проскочила.
– Ну, лучше? – присела перед ней Унисса.
– Осталось два мешка, – улыбнулась Эльга.
– Сиди пока здесь, – сказала мастер.
Эльга кивнула.
Сидеть было хорошо. Было видно небо, отталкивающееся от перил, и далеко-далеко брызги облаков. Панно тоже было видно. Изредка задувал ветерок, но такой невесомый, что воспринимался как легкое дыхание, касающееся то шеи, то ребра ладони.
– Ну-ка, посмотри, – сказала Унисса, – я уже что-то не вижу.
Эльга сползла со стула.
– Где?
Она вроде бы и шагала, но по ощущениям словно плыла. Жаркий воздух пружинил и с трудом уступал дорогу. И ему нельзя было скомандовать, как листьям.
– Посмотри, все ли я затерла. А то у меня рябит.
Мастер Мару сидела на коленях на полу и держала в руках тряпку и горшок с воском. Светлели натертые плитки.
Эльга опустилась на корточки.
– Вот здесь, – указала она пальцем на темный участок.
– Ага.
Унисса немедленно затерла пропущенное.
– И вот тут. – Эльга перевела палец выше, на несколько пятен в середине панно.
– Хорошо.
Мастер Мару прошлась тряпкой и там, потом с гримасой боли поднялась, отодвинула лавку, отложила горшок на край стола.
– Ну-ка, давай вместе.
Она взяла ученицу за руку. Вслед за мастером девочка сделала два шага назад, и еще один, чтобы оказаться с ней вровень.
– Ой!
Эльга прижала ладонь к губам.
– Кажется, мы молодцы, – сказала Унисса.
Панно мягко светилось. Прожилки дерева проступали сквозь свет и, казалось, бежали через ограничительные бортики. Рисунок складывался завораживающий, пусть и чуть ломающийся на стыках плиток.
Полукружья, дорожки и островки разных оттенков.
– Это мы сделали? – спросила Эльга.
– А кто еще? В центре будет Дивий Камень, а вокруг него – местечки надела. Думаешь, зачем мы столько листьев перебирали? Каждое местечко расцветет через свой букет.
– Это будет как карта?
– Да, большая и не очень точная, но нам очень точная и не нужна.
– А потом?
– Суп с горьким листом, – сказала Унисса, щелкнув девочку по носу. – Нас еще два мешка ждут, не забыла?
– Я уже отдохнула, – сказала Эльга, – я могу.
– Да, давай-ка мы разберем их вместе.
Солнце сползло с невидимого шпиля над головой и покатилось к западу, пачкая небо бледно-желтым. На горизонте застыл облачный пух, похожий на тростниковые метелки, но он совсем не двигался или плыл себе стороной.
Они расправились с мешками менее чем за час, перевязали, определили к собратьям. Тени удлинились. Ветер играл мертвыми листьями, переворачивал их, будто жарил на солнечных лучах.
– Все? – спросила Унисса.
– Да, мастер Мару.
– Что ж, пойдем ополоснемся?
Эльга кивнула.
Платье мастера подмело листья. У Дивьего Камня женщина вдруг застыла.
– Вот оно что.
Вода из трещины выплескивалась с долгими перерывами. Сначала где-то в основании Камня зарождался клекот, потом он нарастал, переходил в сипение, и только затем прохладный поток, словно плевок через губу, тягуче переливался в короткую ванночку перед желобом. Эльга принялась считать секунды и добралась до двенадцати прежде, чем Камень разродился новой порцией.
Унисса, присев, погрузила в ванночку руки.
– Мойся, пока есть, – сказала она девочке, и лицо ее сомкнулось, становясь тревожным.
– Родник пересох? – спросила Эльга, по примеру мастера промокая ладонями щеки, лоб и шею.
Вода была восхитительно холодной. Хотелось нырнуть в нее с головой.
– Да.
– И что теперь?
– Нам придется поторопиться. Но не сегодня. Завтра. Сегодня мы, сверяясь с картой, наметим границы местечек.
Вернувшись в беседку, Унисса поставила Эльгу у панно и, развернув карту, вложила ее в пальцы ученицы.
– Держи, чтоб я видела.
Вооружившись острой палочкой, сама она встала на лавку и, вытянувшись, повела линию от верхней плитки в углу.
– Подойди чуть ближе.
– Да, мастер Мару.
Эльга сделала шаг.
– Ага, это, значит, Супрыня, – сказала Унисса.
Палочка выписала зигзаг, следуя рисунку местечка на бумаге, потом пробежала вправо и вниз, изображая «пятачок» выступа.
– Четко видно?
Эльга выглянула, приопустив карту.
– Да, мастер Мару.
– А ниже у нас идут Бархатцы и Плешкин Луг.
Унисса на мгновение вернулась к Супрыне и подправила один зубчик границы.
Бархатцы обозначились кривым птичьим клювом, а под ним округлился Плешкин Луг, который, по Эльгиному разумению, был похож на головастика.
– Вы здесь!
Вместе с возгласом в беседку ввалился эконом и, едва не опрокинув мешки, рухнул в кресло.
– Что случилось? – спросила Унисса.
– Родник! По водоводу течет жалкая струйка!
Мастер Мару сошла с лавки на пол.
– Мы видели, господин Канлик.
– Все одно к одному. – Эконом запрокинул голову и страдальчески уставился в потолок беседки. – Люди едва не забросали меня камнями.
– У вас есть колодцы?
– Да, но они высохли почти все. А в хранилищах воды всего на три дня. Может, на четыре. Мастер Мару! – Канлик вскочил и поймал ладони Униссы в свои. – Вы обязаны вызвать дождь как можно быстрее!
Унисса вздохнула и высвободила руки.
– Я постараюсь.
– Что вам нужно, чтобы ускорить создание панно? – Глаза у эконома лихорадочно заблестели. – Работники, охрана, тишина? Я распоряжусь, чтобы никто не смел шуметь! Если надо убрать лишние листья, их уберут.
Казалось, господин Канлик только и ждет кивка мастера, чтобы убежать и привести в действие механизм доставшейся ему власти.
– Господина энгавра похоронили? – спросила Унисса.
Эконом моргнул, напряженно посмотрел на нее, словно она сказала какую-то бессмыслицу, потом лицо его обмякло.
– Да, – сказал он. – Да, с час назад.
– Вам необходимо отдохнуть.
– Это невозможно. Я не могу спать. Я бы хотел, но тогда все остановится, рассыплется, перестанет быть прежним. Я боюсь, что за время моего сна случится еще что-нибудь.
– И сколько вы не спите?
– Это не важно, наверное, три или четыре дня.
Унисса улыбнулась эконому как маленькому ребенку.
– Что же вы, господин Канлик?
– Господин энгавр умер, – прошептал эконом. – Он спросил у меня воды, но я не успел принести… Я, наверное, на секунду заснул.
В пальцах у Униссы появились два незнакомых Эльге листа. Один серо-зеленый, похожий на лодочку, а другой – красный, с заворачивающимися краями.
– Господин Канлик…
– Да?
– Ну-ка, возьмите и разжуйте.
– Вы уверены?
– Сядьте в кресло, – сказала эконому Унисса, – разорвите листья надвое и жуйте.
– О, если бы это был яд! – вздохнул Канлик, послушно опускаясь на лавку.
Несколько мгновений он медлил, вертя листья перед глазами, затем, сложив их пополам, сунул в рот.
– Жуйте.
– Фую.
Эконом задвигал челюстью. Взгляд его обратился в себя. Голова склонилась набок.
– Кифленько, – произнес он и тут же заснул.
Лицо его разгладилось и порозовело.
– Что ж, давай закончим с границами, – сказала Унисса ученице, вновь вставая на лавку с ногами. – Готова?
– Да, мастер Мару, – сказала Эльга, разворачивая карту.
До темноты они успели наметить большую часть местечек.
Им осталось обозначить лишь Гарь-Поле, которое должно было изогнуться полумесяцем справа, и поправить границы самого Дивьего Камня, но Унисса сказала, что на сегодня хватит, кончено, она просто валится от усталости.
Они зажгли фонари. Завозился и проснулся господин эконом. Потом прибежал мальчишка с кухни и принес корзину с ужином – завернутые в тряпицы для сохранения тепла горшки с мясной похлебкой.
Вчетвером они долго смотрели на панно.
Оно мягко отражало свет и казалось расколотым по прочерченным палочкой линиям. Мальчишка, старше Эльги года на два, на три, так и застыл с открытым ртом.
– Сколько еще? – спросил Канлик.
– Две недели, – ответила Унисса.
– Невозможно. Шесть дней.
– Я попробую.
Путь с холма в гостиницу напрочь выпал у Эльги из памяти. Только что темнели и пахли листьями мешки, густели сумерки за перилами беседки, и вдруг под ногами уже ступеньки гостиничной лестницы, а впереди поднимается мастер Мару, сворачивает по коридору в свою комнату. И совершенно непонятно, был ужин или обошлось без него.
Кошмар.
Как разделась, как легла, Эльга тоже не помнила. Помнила только, как, проснувшись, сходила на ночной горшок. В ушах постоянно шумело и шуршало, в глазах рябило, а знак, поставленный мастером, чесался и зудел. Возможно, конечно, что так проклевывались грандальские умения, но им, кажется, было еще рано.
Просыпаться не хотелось никак.
Сквозь сон слышалось, как кто-то ходит по комнате, что-то говорит, впускает в распахнутое окно распаренный воздух, но едва разлепленные глаза тут же смыкались, а сладкое небытие притягивало голову к подушке.
– Эльга. Эльга!
С нее сдернули одеяло, встряхнули и поставили на ноги.
– Я не хочу, – скривила губы Эльга.
Но твердая рука не дала ей упасть обратно в постель.
– Эльга! У нас не времени.
– Я сплю.
– Тогда просыпайся, – сказала Унисса. Она сунула платье в пальцы ученицы. – Одевайся.
– Я вам что, лист в мешке?
– Именно. И лист живой, а не мертвый!
– А можно завтра?
– Нет.
– Ненавижу листья!
– Что?
Шлепок ладонью по щеке вышел хлесткий, неожиданный. Слезы так и брызнули у Эльги из глаз.
– Мастер Мару! – вскрикнула она.
Щека запульсировала жаркой болью. Но еще больше было обидно. Что она сказала-то? Подумаешь!
– Одевайся! – ледяным тоном произнесла мастер.
Эльга стояла не двигаясь. Мутная слеза, скользнув с подбородка, расплылась кляксой на половой доске.
– Я жду тебя, – отрывисто сказала Унисса и вышла из комнаты, оставив дверь открытой.
Эльга еще поплакала, но руки знали свое дело – ослабили ворот, вскинули платье и просунулись в рукава.
– Ненавижу! – повторила Эльга.
Озадаченно прошелестел сак.
– Да! – выкрикнула Эльга. – И тебя тоже! Всем вам чего-то надо от меня! А я… я же не грандаль, я еще никто!
Она затянула концы платка на голове так, что голова чуть не лопнула.
С подоконника с холодным презрением на нее посмотрел неудавшийся букет с Дивьим Камнем. Кромки нескольких листьев уже отстали и завернулись, превращая работу Эльги в унылую и мрачную картину.
– Сам дурак! – сказала ему Эльга.
Букет ответил высокомерным «кх-м». Ему, с высоты его уродства, простое «дурак» виделось чуть ли не похвалой. Всего лишь дурак!
Эльга вышла, потом вернулась и положила букет Камнем вниз. В наказание.
Униссы не было ни внизу, в зале, ни во дворе, и девочка, скрепя сердце, побрела к дворцу энгавра, а потом по тропке на вершину холма в одиночку.
Щека уже не горела, но злой огонь еще копошился внутри, как неугомонные листья в саке.
Вода из трещины Дивьего Камня не текла.
– Ну наконец-то! – сказала Унисса, обнаружив ученицу, заглядывающей через перила. – Помогать будешь?
Она сидела на корточках. Вокруг нее громоздились в мешках Покосы и Симанцы. Эльга мотнула головой.
– Что ж, обижайся сколько хочешь, – сказала мастер. – Но есть вещи, которые говорить просто нельзя.
– Ну и пусть, – буркнула Эльга.
– А я сделаю дождь.
Эльга промолчала, потом забралась в беседку и села на скамью.
Мастер выгребала из мешков листья и кидала их на панно. Колючими, косматыми пятнами они застывали в пределах местечек, и Унисса уминала их в нужные границы, подрезала, подворачивала и придавала пальцами нужную форму.
Эльга пересела, чтобы видеть лучше.
– Позавтракай, – сказала Унисса.
На месте деревянных плиток, отведенных под Покосы и натертых воском, скоро появилась бугристая листвяная масса, пухлая, но не выступающая за высоту поребриков. Две трети нового мешка – и масса приобрела очертания и рельеф. Эльга неожиданно разглядела холмики и низинки, сухое русло речки из темных, прогнутых листьев, леса и перелески, тонкие ниточки тропок, деревушки и одиноко стоящие домики.
Полосками растянулись луга, желтел и вился стремящийся в сторону центральных плиток широкий тракт.
Унисса не разгибалась, рука ее ныряла за листьями, доставала их, и они тут же шли в работу, теряли зубчики и черенки и становились частью букета. Покосы обрастали деталями, которых не было на карте, но Эльга почему-то не сомневалась, что они были в действительности. Вот похожий на рыболовный крючок овраг, вот стога, вот охотничьи домики в глубине леса.
– Ф-фу-у!
Мастер, отступив от панно, села рядом с девочкой. Светлые ее волосы были мокрыми, щеки и шея блестели от пота.
– А ведь красота, – сказала она.
Эльга нехотя кивнула.
– Хочешь отказаться от этого? – повернула голову Унисса.
– Я все равно так не смогу.
– Почему? Сможешь. Дай-ка молока.
Эльга, потянувшись, сняла со стола пузатый кувшин.
– Вот, мастер Мару.
Унисса накрыла ее пальцы своими.
– Так что скажешь?
Эльга опустила глаза.
– Простите.
Обида еще свивалась где-то в горле, но была совсем маленькой.
– Быть мастером очень непросто, – сказала Унисса тихо, – но листья – это как дети, они продолжение твоих рук, часть твоей души, крови, жизни. Ты можешь злиться на них, спорить с ними, призывать к порядку, но ненавидеть…
От слов мастера Эльга ощутила, как у нее начинают гореть уши.
– Это как ненавидеть свои пальцы. Свой рот, – продолжила Унисса, – сердце, нос, брови. Дом, родных.
– Но если у меня ничего не получается… – прошептала Эльга.
– Терпи и пытайся.
– Я устала.
– Я понимаю, девочка, – мягко сказала Унисса. – Но другого пути у меня для тебя нет. Знаешь, что говорил мне мастер Крисп? Что лучший лист для букета всегда находится на вершине дерева и хочешь не хочешь придется туда забраться.
Мастер сделала несколько глотков из кувшина.
– Будешь молока?
Эльга мотнула головой.
– Все равно поешь что-нибудь.
Унисса сунула ей в руку половину сухой лепешки. Девочка, вздохнув, откусила совсем чуть-чуть.
– Мне мешки подавать? – тихо спросила она.
– Нет, – сказала Унисса, – займешься первым слоем. Этот букет-панно мы сделаем вдвоем.
– Вы шутите?
Мастер Мару заломила бровь.
– Ты не хочешь?
– Очень хочу! – горячо заверила ее Эльга. – Но я, наверное, напорчу. Вы же видели мой первый букет!
Унисса улыбнулась.
– Ну, думаю, это достаточно простое задание. Не легкое, но простое. Поняла? Главное, старайся, чтобы листья держались в границах местечек. Делай пышную подушку, не страшно, я потом умну. И еще – у нас очень мало времени. – Хлопнув ладонями по коленям, женщина встала. – Так что, ты готова?
Эльга торопливо запихнула в рот остатки лепешки.
– Фа!
Мастер Мару рассмеялась.
– Тогда вперед! Бери правый край и отсыпай Кранужан, Живцы и Гарь-Поле. Только смотри, потихоньку, одно местечко за другим, не перепутай.
– Да, мастер Мару!
Эльга, подпрыгнув, свалила на себя мешок с биркой «Живцы».
– Осторожнее, – сказала Унисса.
– Он легкий!
Листья в мешке настороженно шептались между собой. Кто такая? Что ей надо? Неопытная девчонка-то, безрукая совсем…
Эльга только засопела.
Нет, она не собиралась с ними спорить. У нее – дело. И вообще, глупые листья слушать – только время терять.
Она сбегала к столу, посмотрела карту. Ага, вот где Живцы, раскинулись понизу до правого края. Ух, большие, просто кошмар, двух мешков не хватит. Кранужан выше, а полумесяц Гарь-Поля липнет к Дивьему Камню.
Руку – в мешок. Как поживаете, Живцы?
Глубже, глубже – и листья облепили кожу до локтя. Даже вытаскивать было боязно. Держитесь там?
Эльга вдохнула.
Рука появилась из мешка вся, словно ветка, поросшая зеленью. Липа, береза, овсюг. Стебельки травы и мятые бутоны полевого цвета.
Так, теперь, наверное, надо как-то переместить…
Эльга поднесла руку к панно. Листья держались плотно, как чешуя. Слышалась их напряженная вибрация, кожа от них зудела.
Ш-ш-шрыш-шыр-шыр.
– Мастер Мару, – обернулась Эльга.
– Стряхивай, – сказала Унисса, откусив у листа непослушный черенок. – Резко, как воду с пальцев. И направляй сердцем. Листья поймут.
– Да, мастер Мару.
Эльга искоса посмотрела на панно. Дерево сделалось узорчато-лиственным, с прихотливыми трещинками, в золоте нанесенного воска. Что ж, готовьтесь, Живцы.
Р-раз.
Согнутая в локте рука выпрямилась, и листья посыпались горизонтально, словно только того и ждали. Они втыкались в дерево, будто железные пластинки, и формировали ряды. Десяток или два упали, не удержавшись, но остальные застыли плотным, зубчатым, подрагивающим строем.
Унисса, отклонившись, посмотрела на результат.
– Очень хорошо, Эльга. Продолжай.
– Да, мастер Мару.
Эльга снова сунула руку в мешок.
Листья теперь облепили ее быстрее, охотнее, сами торопились попасть на панно. Понятно, каждому хочется поучаствовать.
Еще и передерутся. Уступите, подвиньтесь, мы, дубовые, всегда первые…
Фыр-р-р – полетели, проникая, прорастая в узор, поднимаясь новым рядом. Заползший за границу Живцов отросток Эльга смяла в ладони. Почудился жалобный писк. Простите, простите! – покаянно подумала она и разжала ладонь.
Ветер снес мятые трупики за столбики веранды.
Еще! Только уже внимательней, чтобы ни один лист не пропал зазря. Вспухала, прорастала диковинным ворсом зелень, Живцы обретали объем и цвет.
Мешок пустел на удивление быстро.
– Так, – объявилась рядом Унисса, – замечательно. Теперь отдохни. Пить не хочется?
Эльга мотнула головой.
– Все равно попей.
Женщина усадила ее на скамейку, вручила кружку с подкисшим с утра молоком. Оказалось, что уже полдень.
– А вы? – спросила Эльга.
Унисса посмотрела на ощетинившиеся листьями Живцы.
– Да, наверное. – Она села рядом. – Как тебе Покосы, хороши?
– Мастер Мару, я очень-очень хочу научиться так же! – проникновенно сообщила девочка.
Унисса потрепала ее по волосам.
– А куда ты денешься?
– А из листьев можно все что угодно сделать?
– Наверное. Только оживить никого нельзя, – сказала мастер.
В беседку, обмахиваясь длинным рукавом, поднялся эконом. Выглядел он не в пример свежей вчерашнего.
– Добрый день. Спешу посмотреть, как вы здесь.
Вместе с ним по ступенькам тяжело поднялся полный усатый человек в светлой накидке. Он слегка припадал на левую ногу.
– Господин Эрмин, – представил его господин Канлик.
– Долгой жизни, мастер листьев, – склонил голову тот.
– Чем обязана?
Господин Эрмин обернулся на эконома. Лицо у него было серое и слегка, на взгляд Эльги, походило на жабье.
– Видите ли, – помявшись, сказал он, – еще до смерти энгавра Миккоша поползли слухи…
– Обо мне? – Глаза Униссы потемнели.
– Нет, нет, что вы! – испугался господин Эрмин. – Поползли слухи о том, что вода… что вы каким-то образом придерживаете воду.
– Я?
– Да, что вы здесь, наверху, перекрыли родник.
– Он сам пересох! – сжимая кулачки, встала перед Эрмином Эльга. – А мы, наоборот, хотим вас спасти!
– Я все понимаю, девочка, – господин Эрмин развел руками, – но люди отчаялись. Им нечем поить детей и животных. Им нечем поливать поля.
– И что? – спросила Унисса, отстранив ученицу.
– Энгавра любили, – вздохнул господин эконом.
Он подошел к столу, достал из корзинки яблоко, повертел, словно удивляясь, зачем вокруг него сжались пальцы, и опустил обратно.
– Я не понимаю. – Мастер Мару скрестила руки.
– Много людей пришли с ним проститься, – сказал Канлик, и господин Эрмин закивал. – Эти люди никуда не ушли после похорон. Наоборот, толпа все время растет. Подходят с Бархатцев и Гарь-Поля.
– Я не видела…
– Мы держим оцепление ниже по улице.
– Я боюсь, – сказал господин Эрмин, – еще день-два, и охрана не сможет удержать их. Они поднимутся на холм…
Он умолк.
– И убьют меня? – досказала за него Унисса.
В светлых волосах ее застрял черенок листа, как мышиный хвостик.
– Два года куцего, впроголодь, урожая, – сказал Канлик, отводя глаза. – А в этом году – совсем ничего. Господин энгавр еще месяц назад распорядился о раздаче муки и зерна с городского склада, но припасов почти не осталось. Их и было-то… Люди измучены и злы. Они готовы поверить в любую чушь. А тут еще ваши листья падают им на головы.
– Думаете, убийство мастера их спасет? – хмыкнула Унисса.
– Они в отчаянии.
– В таком, что верят в черное мастерство?
– Именно.
– А что кранцвейлер? Вы писали ему?
– Судя по ответу, он не считает это чем-то серьезным.
Господин эконом вытянул из-за пазухи письмо и подал его Униссе. Мастер расправила плотную желтоватую бумагу.
Несколько секунд женщина изучала слова, мелкие строчки, плывущие над овальной лиловой печатью с золотой искрой.
Заскучавшая Эльга стала играть с листьями носком сандалии. Она как-то знала, что один был с Покосов, а два других – с Живцов. Живцы высокомерно относились к Покосам, задирали зубчики. А травинка, прибившаяся к ним, была здешней.
– Письмо пришло на прошлой неделе, – сказал эконом. – Оно, конечно, не о нынешней ситуации – мы высылали отчет о бедственном положении надела и города еще в начале весны. Но у господина кранцвейлера, кажется, голова болит совсем о другом.
– О Тангарии?
– Наверное. К тому же он не очень жалует наши места, мы когда-то хорошо бунтовали против его отца.
– И это, я вижу, осталось, – сказала Унисса, складывая письмо. – Сколько времени вы мне можете дать?
– Думаю, у нас нет ни двух недель, ни шести дней, – сказал Канлик.
– Три дня, – шумно выдохнув, сказал господин Эрмин. – Я могу… Я обещаю вам, мастер, три дня. Большего вам не дал бы и сам всеблагой Бог Икке.
– Три?
– Вода кончится, – печально кивнул эконом. – Последнее из хранилища сливаем в бочки и везем на улицы.
– Так, ну-ка!
Унисса поймала за рукав господина Эрмина, подхватила под локоть господина Канлика и подвела их к панно.
– Смотрите! Это невозможно сделать за три дня!
– Почему же? Ой, – господин Эрмин наклонился, разглядывая сложенные из листьев домики и тропки, – это же Покосы.
Лицо его приобрело выражение радостного изумления.
– Господин Канлик, – он благоговейно повел пальцем, – я здесь рос когда-то.
– Это Покосы, – сказала Унисса. – А еще должны быть Бархатцы, Симанцы, Кранужан, Гарь-Поле, Живцы, Супрыня, Кромарь и Плешкин Луг. И Дивий Камень в центре. Как вы думаете, это можно сделать за три дня? Господин Канлик…
Мастер развернула эконома к себе. Тот с трудом отвел взгляд от панно.
– Да-да, я понимаю.
– Что вы понимаете?
Эконом, глядя на лиственный черенок в волосах Униссы, забормотал, словно в горячке:
– Одеяла, подушки – сюда, в гостинице уже нет смысла… Трехдневный запас на вас и на ученицу… Тропа одна, на подъеме можно продержаться меньшим числом… Второй подъем слишком крут, и там завал… В целом, я считаю…
– Убирайтесь!
Господин Канлик вздрогнул.
– Что?
Взгляд его стал осмысленным.
– Убирайтесь! – повторила Унисса, привлекая Эльгу к себе. – Видеть вас не хочу!
Девочка ощутила, как на ее плечах подрагивают пальцы мастера.
– Но три дня…
– Вы мешаете мне работать, – процедила Унисса.
Эконом закивал.
– Да-да, я понял. – Он потянул за собой господина Эрмина, который все еще слабо улыбался. – Может быть, охрана?
– Никого, ни одной живой души! Четыре лампы и бочонок с водой – к вечеру.
– Тогда мы уходим.
Канлик и прихрамывающий господин Эрмин покинули беседку, оставив в душе девочки ощущение непонятного беспокойства.
– Они глупые? – спросила Эльга, задрав голову.
– Возможно. – Унисса опустилась на лавку, словно у нее внезапно кончились силы. – А мы с тобой кто?
– Дождеделатели!
Губы у Униссы дрогнули.
– Какой уж тут дождь?
– Мастер Мару! – Эльга, кинувшись, обняла женщину за шею. – Вы же можете! Я знаю, что вы самый лучший мастер!
– Нас могут убить, если мы не успеем, – сказала Унисса, гладя ученицу по спине. – Это будет обиднее всего.
– Они в отчаянии, – повторила Эльга слова эконома.
– Эх ты, дурочка…
Эльга чуть не расплакалась – настолько добрыми показались ей слова.
– А вы станете грандалем.
– О да! – ломающимся, высоким голосом сказала Унисса. – Я стану грандалем и улечу на небо.
– Почему?
– А куда ветер уносит листья? Не хочется думать, что он забивает ими трещины и водостоки. Так что, ученица, путь грандалю один.
– А как же я? – всхлипнула Эльга.
– Ты? – Унисса отстранилась и взяла ее за острые локотки. – Ты продолжишь мое дело. – Она слегка встряхнула ученицу. – Но пока не время унывать. Ты готова поработать?
Эльга кивнула. Мастер вытерла ладонью ее мокрые щеки.
– Сейчас доделываешь Живцы и берешься за Кранужан. Я на тебя надеюсь. Если останутся силы, набиваешь Симанцы.
– Да, мастер Мару.
– Хорошо.
Унисса вдохнула жаркий воздух, глубоко в себя пряча неуверенность и слабость, и поднялась с лавки.
– Что ж, а я приступлю к Супрыне.

Эти три дня свились для Эльги в лиственную ленту.
Сквозь прорехи в ней, чередуясь, плескали солнце и густой оранжевый свет ламп. Бодрствование походило на сон, сон осыпался листьями, мысли ползали, как гусеницы, и, казалось, выедали мозг.
Эльга не была уверена, что вообще работала в сознании. Живцы – еще возможно, но Кранужан и тем более Симанцы…
Нет, Симанцы точно как-то сами.
Эльга помнила, как золотились перила слева, а потом розовели справа, но прореха между этими двумя наблюдениями виделась пугающе глубокой. Это же, получается, день прошел. Но один день или сразу два?
Голос мастера гудел в ушах, подстегивал, спрашивал, стрекотал, вгоняя в сон. Сама мастер бродила тенью, рассыпая листья и порождая ветер. Она была то здесь, то там, то стыла у панно, то, замерев, сидела на лавке, то лежала на принесенном ворохе одеял, устремив немигающий острый взгляд в пересечение брусьев под крышей, чтобы в следующее мгновение вскочить и лихорадочно опустошить на плитки один из мешков.
Эльга не была уверена, что мастер что-то ела и пила эти три дня. Она осунулась, чернота залегла под глазами, а в движениях рук и шеи проступила нервная, раздражительная резкость.
– Опаздываю! – хрипела Унисса.
Листья были повсюду, набрасывались, пахли печально и терпко, кололи пальцы, шелестели: «Дурочка, тихоня, шевелись!»
Эльга выныривала из листвяного омута, но тот закручивался и, не желая терять жертву, захлестывал и тянул на глубину.
Бульк! Пропала с головой.
Чтобы вынырнуть снова, приходилось разбрасывать листья усталыми руками, деля их на Кранужан и Симанцы, брысь, брысь, брысь. Откуда вас столько? Вы что, из других мешков? Или шутки шутите?
Беседка качалась, мир звенел, проступая фрагментами. То кусок заваленной листьями поляны лез на глаза, то куда-то плыл в ночи огонек, облепляя человеческую фигуру. Куда вы, господин эконом? Или вы не господин эконом? Простите.
В груди потрескивало, словно внутренности превращались в сухой букет.
– Три дня!
Мастер Мару хохотала и кусала губы. И била себя по щекам. И дышала Эльге в затылок, наклонившись низко-низко.
Эльга, наверное, испугалась бы ее сумасшествия, но сама была близка к помрачению. Да и пугаться, честно, сил не было.
– Мы справимся, – шептала Унисса. – Знаешь, – словно в забытьи произносила она, пока ее пальцы щупали пустоту у Эльгиных плеч, сдергивая невидимые листья, – у нас, мастеров, ходит поверье, что во всяком лесу есть самый важный лист. Найдешь его, и лес тебе подчинится, откроет все тайны, пропоет все звуки, научит летать и прятаться, укроет и защитит. А у меня такое чувство, что это панно имеет такую же природу. Я обязательно что-то пойму, когда его закончу. Что-то важное. Я вырасту, понимаешь? И, значит, нам никак нельзя умирать. И тем более нельзя останавливаться.
Эльга тихо соглашалась:
– Да, мастер Мару.
Кранужан и Симанцы росли и пухли, самодовольно шелестя. Эльге казалось, что часы ее жизни перетекают на плитки. Лиственное зрение отпускало с трудом. Серый пустырник и чарник, липа, ольха и клен – вот из чего состояло все сущее. Унисса, чистотел и одуванчики, куталась в одеяло из трав.
Доделав Покосы, Супрыню и Плешкин Луг, она загнала девочку наверх, к Бархатцам, а сама встала на ее место, оформляя труды ученицы рукой мастера в копии местечек, в холмы и низинки, в поля, ограды и огороды.
Руку Эльге уже даже не надо было засовывать в холщовое нутро – листья цеплялись и текли, текли между пальцев. Ручьем, рекой, неостановимым потоком.
Наверное, Бархатцы она набила и вовсе во сне. Как не свалилась с поставленной на лавку приступки, непонятно. А потом вдруг обнаружила, что спит сидя, пустая кружка покачивается на пальце, а у ног на полу растекается молочное пятно.
– Поспи, – приказывала Унисса.
Эльга кивала и, кажется, спала, но в следующий момент почему-то уже тащила мешок или тянулась поправить вылезающий за рамку лиственный клок.
Солнечные пятна скакали по дереву, за перилами ветер гонял скукоженные, коричневые комочки, в ушах звенели голоса. Эльга – тихоня! Эльга – тупица! Эльга – вечная ученица! Глупые. Отвлекаться на вас еще.
Тут осталось-то…

Утром четвертого дня снизу пришел гул, шорох множества ног, лязганье железа. Эльга с удивлением слушала набирающее силу «У-у-у!» человеческих злости и обиды.
Скоро на смотровую площадку выплеснулись первые фигуры, как вода, они протекли к Дивьему Камню, а от него – к беседке.
Снизу появлялись еще и еще люди, босые, изможденные, в лохмотьях и просто дрянной одежде. Иссохший родник вызывал у них стоны и плач. Многие несли на руках детей, и было не ясно, мертвые это дети или живые.
Солнце красило их красным, листья хрупали под ногами.
Унисса поднялась и ждала идущих, обступающих беседку людей со скрещенными на груди руками. Наверное, окажись она более-менее соответствующей их ожиданиям о мастере, пользующем воду за их счет, ее тут же убили бы. Возможно, хором, многорукой толпой скинули бы со смотровой площадки вниз, на камни. Но глазам их предстал такой же изможденный, высохший человек, как они сами. Эльга, прячущаяся за юбкой мастера, выглядела не лучше.
Это вызвало некоторое замешательство.
– М-мастер… – прохрипел кто-то.
Ни один не шагнул в беседку.
Безумные глаза. Жаждущие рты. Серые, грязные платья, штаны и рубахи.
– Ты! – Унисса пальцем выбрала ближнего, заросшего, худого мужчину. – Иди сюда.
Тот испуганно мотнул головой.
– Ну же!
Толпа качнулась, и мужика внесло в беседку.
– Берись.
Она показала ему встать у притворенного ставнями панно. Эльга не помнила, чтобы они навешивали ставни.
– Мне нужны еще трое.
С задних рядов кто-то крикнул что-то неразборчиво-злое, возникла толчея, лица людей помрачнели, толпа сбилась теснее, задышала отчаянием. Дивий Камень чернел за ними, с трещиной, алеющей по сколам, как разбитое сердце.
– Вы хотите дождя? – как кость собакам, бросила в воздух свой голос Унисса. – Ну же, я дам вам дождь. Еще трое.
Сдавленный вздох прокатился по толпе. Злость. Страх. Надежда. Один, два, три человека протиснулись, встали перед мастером.
– Вы точно…
Взгляд из-под колтуна. Унисса даже не стала слушать.
– Беритесь за края, осторожно катите наружу.
Ш-ш-ш – сонно зашептали листья. Эльга покрепче сжала юбочные оборки в кулаке.
Панно, огромное, полное тайного шелеста и скрипов, протиснулось в проем, застряло, дернулось.
– Держите там, – выдохнула Унисса.
Потянулись руки, мужские, женские. Кто-то прищемил палец и, вякнув, получил по затылку ладонью. Панно выплыло и встало, чуть-чуть наклонившись.
Высокое. Темно-коричневое.
– Пошли, – сказала Унисса ученице, и они выбрались к толпе под солнце.
Эльге казалось, что она идет не сама.
– Нам не принесли воды, – хрипло сказала Унисса, поворачиваясь перед людьми. – Так получилось. Вам всем придется помочь мне.
Она перевела дыхание, покачнулась, и Эльга неловко обхватила ее в поясе, чтобы не дать упасть.
– Снимите ставни.
Ее, помедлив, послушались.
Дерево стукнуло о дерево, толпа отхлынула и потрясенно замерла. Кривые рты. Стылые глаза. Кости сквозь кожу.
– Это же Камень наш…
– А вот Бархатцы.
– И Гарь-Поле!
Местечки сияли под солнечными лучами.
– Вам нужно… – сказала Унисса, едва шевеля губами. – Каждому…
Ее расслышала только Эльга.
– Тише! – крикнула она, стараясь перекрыть гул голосов. – Вам нужно плюнуть! Каждому! Кто куда достанет. Не только на Дивий Камень. Всюду.
Унисса благодарно прикрыла глаза.
Люди запереглядывались, морщили лбы, пялились непонимающе. Тогда Эльга шагнула к панно первой.
– П-фу!
Слюны было немного, брызги упали куда-то в район Покосов.
– Ну, плюйте же!
Рядом с Эльгой вдруг оказалась женщина, тронула морщинистым пальцем.
– Куда плевать, доча?
– Куда хотите.
– Пффуй!
Женщина плюнула, вытерла сухой рот рукавом. Отошла в сторону, приставив к глазам ладонь от солнца.
– И в Камень можно? – спросил кто-то.
– Да.
– И дождь будет?
– Будет.
– Что-то не верится.
– Плюйте!
По одному, оглядываясь, пожимая плечами, мол, раз сказано, то чего уж нам, люди подступали к панно. Вытягивались шеи, задирались головы. Один глаз щурился, другой целился. Собирались губы, высовывался язык.
Тьфу, пффу, пфуй!
Ни облачка. Солнце карабкалось, лило жаркий свет. Эльга снова держала Униссу, которая, казалось, мелко дрожала изнутри. У Эльги ныли пальцы и подгибались колени.
– Плюйте!
Тьфу, пффу, пфуй!
Люди сменяли друг друга, отступали назад. Ходили кадыки, морщились лица. Хрустели мертвые листья.
– Ну же, – шептала Эльга.
Кто-то высокий, с клочковатой, неряшливой бородой, привстав на носки, выцелил Дивий Камень.
– Тьфо-у!
– Ой! – хлопнули себя по носу в толпе. – Капнуло!
Множество глаз зашарили по блеклому небосводу.
– Кто? Что? Где?
Зараскрывались рты, ловя небесную влагу.
– Плюйте!
– Тьфу!
– Пфу!
– Скамеечку можно? Тьфу-фоу!
– Ой, и на меня попало!
– И на меня!
Толпа заволновалась, заходила по холму в густом, настоянном ожидании. Кто-то воздел руки. Тьфу, пффу, пфуй!
Кр-рак! – раскололось небо.
– Что это? Что? – задробили по холму голоса.
Унисса вскинула голову. Лицо ее расцвело короткой улыбкой.
– Смотри-ка, – шепнула она Эльге, – кажется, работает.
В вышине глухо, разбуженно заворчало. Солнце потускнело, словно припорошенное листьями. Фыр-р-р! – рассыпались редкие пока капли, попадая на счастливцев.
– Дождь! – крикнул кто-то.
Крик всколыхнул людей. Толпа пришла в усиленное движение, поворачиваясь к панно новыми лицами.
– Плюйте! Плюйте!
– Тфу!
– Гуще!
– Их-тьфу! Погодите, я еще раз. Их… тьфу-у!
Дохнуло прохладой.
Дождевой залп прошел косой полосой. Эльга с удивлением посмотрела на влажное пятнышко, крапинку, возникшую на светлой ткани платья.
– Помоги мне, – сказала Унисса.
Опираясь на ученицу, она медленно повернулась и нетвердым шагом взошла в беседку. Эльга опустила ее на скамейку.
– Не хочу мокнуть, – сказала Унисса.
Поставив локоть на стол, она подперла ладонью щеку и прикрыла глаза.
– Дождь будет замечательный.
Ее лицо сделалось умиротворенно-светлым. Устало осела фигура.
Снаружи по толпе прокатился еще один дождевой заряд, вызвав крики радости. Кто-то принялся ломиться вниз с холма.
– Люди, дождь!
В глубине толпы пустились в пляс.
Эльга села прямо на ступеньки. Ей виделись сотканные из листьев люди – липа, клевер, чертополох, слива, их ноги, их одежды из льна и ягод, – а небо казалось огромным листом лопуха, в котором вредные гусеницы проели множество дырочек.
Бух-бу-бух!
Громыхнуло так, что дрогнули земля и беседка. Солнце спряталось за дымкой. Закапало сильнее, будто тонкие пальцы застучали по крыше. Даль размылась, приобретя сиреневые и темно-синие тона. Осенний клен, цветок синеглазки.
Бу-бух!
Ниточка молнии сверкнула вдалеке. Дождь обрел голос, зашумел, заворчал, припустил. С изгибов крыши потянулись вниз струйки воды.
– До-о-ождь!
Эльга смотрела, как радость омывает лица людей, как они блестят, как, облепленные мокрыми одеждами, изгибаются их тела.
В канавке у крыльца уже образовалась лужица. Мелкие брызги летели с перил. Вытоптанная земля расползалась под мужскими, женскими ногами. Дождь еще усилился, накрыл холм сплошной пеленой, спрятал в себе большую часть толпы.
Какая-то старуха в длинном платье, сорвав платок, упала перед Эльгой на колени:
– Долгой жизни, долгой жизни!
Дождь капал слезами с ее подбородка.
– Это не мне… – Эльга обернулась. – Мастер Мару!
Голова Униссы лежала на столе.
– Мастер Мару!
Девочка вскочила. На миг ей показалось, что мастер не дышит, но Унисса, шевельнувшись, слабо качнула рукой.
– Все хорошо, я слышу.
– До-ождь! – ходило над головами.
– Набирайте воду! – крикнул вдруг кто-то. – Набирайте, во что есть! Делайте запасы!
Бу-бух!
Гром вновь прокатился над толпой, и она дрогнула, оплывая и распадаясь. Дождь принялся затыкать прорехи. Словно листья под ветром, люди торопливо потекли вниз, к своим домам, корытам и кувшинам.
Пять минут – и на вершине холма не осталось почти никого. Мокло панно, стояла вода в отпечатках босых ног, темнели забытые тяпки. Кто-то поскользнулся у смотровой площадки, упал и завозился там, раскидывая комья грязи.
Мир звенел и шелестел вокруг. Он был нечеткий, зыбкий. Силуэт Дивьего Камня дрожал под пеленой дождя.
– А до грандаля мне еще далеко, – услышала Эльга усталый голос мастера.
– Зато дождь, – сказала она.
– Да, дождь.
Эльга вышла из-под крыши и, высунув язык, поймала несколько теплых капель. Вода показалась ей сладкой.
А потом в стороне неожиданно громко хлопнуло, из расколотого Дивьего Камня выстрелила в небо гигантская водяная струя и пролилась на город.
Эльга фыркнула, вернулась в беседку и уснула у мастера под боком.

Господин Канлик, к всеобщему облегчению, отделался синяком под глазом и болезненным вывихом плеча. Отставив руку на перевязи, он неловко обнял Униссу.
В отремонтированном зале было пусто и пыльно. Панно с закрытыми ставнями задвинули к дальней стене. Рядом, в углу, поставили трехведерный бочонок с водой. Висел на веревке ковшик.
– Садитесь, – попросил эконом.
– Мы, собственно, попрощаться, – улыбнулась Унисса.
Она все еще была бледна. Светлые волосы непослушными клочками торчали из-под платка.
– Уже? – огорчился Канлик.
– Заказ мы исполнили.
Эльга кивнула, подтверждая слова учителя. Эконом, присев, потрепал ее по голове не пострадавшей рукой.
– Жаль. – Он вздохнул и, поднявшись, повернулся к панно. – Для дождя, значит, просто полить водой?
– Да. Или любое местечко, или все вместе. В зависимости от того, где нужен дождь. Три ковшика – день дождя.
– Я понял.
– Года на три хватит. Потом листья начнут облетать.
Господин эконом подошел к низкому столику и взял с него глухо звякнувший мешочек.
– Я выписал вам сорок двойных эринов награды.
Унисса тряхнула головой.
– Куда мне столько?
– Вы заслужили.
Канлик протянул мешочек Униссе. Та, подумав, взяла.
– Благодарю.
Господин эконом кивнул.
– Меньшее, что я могу сделать.
За окнами залы несмело проглядывало солнце, казалось, удивленное, что ему опять можно светить и греть.
– Когда уезжаете? – спросил Канлик.
– Сегодня, – ответила Унисса.

Часть 2

Им повезло купить фургон с двумя лошадьми.
Фургон оказался настоящим домом на колесах, с узкими лавками, на которых можно было спать, с полками выше, с лампой на крюке, дверцей сзади и окошком спереди. На плоской крыше уместились четыре оставшихся от набивки панно мешка.
Они накупили припасов, приобрели несколько платьев и пару дорожных плащей. Веселый плотник сколотил Эльге несколько чудесных рамок, в которые тут же вставил тонкие деревянные дощечки. Унисса раздобыла десяток холстов.
– Н-но!
Поехали дорогой на Гарь-Поле. Лошадки послушно трусили по размякшей, но все еще добротной дороге, выводя колесную колею.
Сидеть на обшитой волчьими шкурами извозчицкой скамье было удобно, ноги упирались в специальную подставку, сверху нависал козырек, не давая редкой мороси попасть в глаза.
Унисса держала вожжи.
Сбруя позвякивала, фургон кряхтел и скрипел, копыта с чавкающим звуком опускались в глинистую грязь.
– К вечеру остановимся, – сказала Унисса, – и будешь набивать букет.
– Ну мастер Ма-ару! – протянула Эльга.
– У тебя был день отдыха, этого, думаю, хватило.
– А пальцы до сих пор болят!
– Поболят – перестанут.
– Ага, конечно.
– Не пререкайся.
Эльга вздохнула.
– Да, мастер Мару.
– Пока попробуешь набить наш фургон. Это простое задание.
Мимо потянулись поля, блестящие канавками воды и полные желтоватых стеблей. Чуть в стороне ровняли новый участок – тощий вол уныло тянул за собой борону. На воле сидел мальчишка в остроконечной шляпе.
– А куда мы едем? – спросила Эльга.
– В Гуммин. Это восточнее, Иссимский вейлар.
– Там новый заказ?
Унисса качнула головой.
– Нет, когда-то в Гуммине жил мастер Крисп, а потом оставил на меня дом. Я навещаю его время от времени.
– Кого? Мастера?
– Дом, дурочка.
– А я думала, что мастера все время путешествуют, – сказала Эльга.
– Не все время. А вот выучу тебя, так вовсе осяду в Гуммине, и отдуваться придется тебе, – пригрозила Унисса.
Впереди вырос холм, как щетиной с одного бока поросший кустарником, и дорога завернула в объезд.
– А мастера все такие? – спросила Эльга.
– Какие? – покосилась Унисса.
– Ну, без семьи, без детей.
Лошадки помахивали хвостами.
– Нет, почему же? Бывают у них и семьи. Но редко. Мастерство, оно такое… оно требует тебя всего, без остатка, и на любимых людей просто не остается времени. – Унисса вздохнула. – Ничего не поделаешь.
– Это неправильно, – сказала Эльга.
– Так есть.
– А я?
– Что – ты?
– Ну, со мной-то вы возитесь.
– Вожусь, – признала Унисса. – Потому что мастерство не должно прерываться. К тому же это мне почти ничего не стоит. Так что, ученица, готовься соответствовать.
Эльга фыркнула.
С низинки надвинулся белесый, зябкий туман, но рассеялся, едва дорога забралась выше. По правую сторону молчаливыми рядами застыли чахлые елки.
– Если подумать, – сказала Унисса, – всегда чем-то приходится жертвовать. Любой твой выбор означает отказ от чего-то еще.
– А если бы вы стали грандалем…
Унисса щелкнула вожжами по крупу одной и второй лошадок, заставляя их идти резвее. Внутри фургона что-то упало на пол и перекатилось.
– По-моему, я уже сказала, что не собираюсь раскрывать тебе этот секрет.
– Но вы бы стали менять мир?
– Не знаю, еще не решила. По слухам, мастер становится грандалем на очень короткое время, и не все в этом смысле зависит от его желания. Можно даже проморгать момент, а потом жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
– А я бы вернулась домой, – сказала Эльга.
– Сейчас?
– Нет, позже. Через год. Или через три. Чтобы мама, папа… Чтобы я вошла, а они такие… «Дочка, доченька!»…
Эльга всхлипнула.
Слезы потекли, словно дождь над Дивьим Камнем. Вытирай, останавливай, все равно не удержишь. Черное мастерство.
– Ну-ну. – Унисса смахнула пальцем слезинку с Эльгиной щеки. – Воды нам, по-моему, хватит. Перебор.

До Гуммина они добрались за четыре дня.
Лошадки попались выносливые и неприхотливые. На ночь Унисса, стреножив, оставляла их пастись на полянках неподалеку, затем разжигала костер и жарила мясо, изумительно вкусное, горячее, капающее жиром.
Темнота сторожила за кругом гудящего, выстреливающего искры огня, Эльга куталась в плащ, а Унисса рассказывала истории из своей жизни, о листьях и людях, о мастере Криспе, о приеме у кранцвейлера, где в глазах рябило от витражей и золотого шитья.
После этих историй было удивительно сладко засыпать в фургоне. Ветер дышал в стенки, бормотали листья на крыше, и сны приходили на мягких лапах, чтобы обнять и окунуть в отголоски услышанного.
Солнце по утрам явно чувствовало себя неуверенно и грело небо где-то за облаками. Дождь же больше грозился, больше пугал, чем лил по-настоящему. Прыскал, словно напоминая: я здесь, чуть что – гряну!
Они проехали низинку, давшую название местечку, всю в черных проплешинах, будто выгоревшую, миновали несколько деревенек.
Эльга набивала букеты, пытаясь перенести на дощечки ночь и костер, последнюю стоянку, дорожную колею, а Унисса то кривила губы, то неожиданно слегка поправляла один-два листа, превращая ученическую работу в нечто более зрелое.
До нужного размера отрос ноготь. Пользоваться им сначала было совсем не удобно, палец не соглашался гнуться под нужным углом, но с каждым разом управляться своенравными фалангами получалось все лучше. Р-раз! – и зубчик долой. Два! – прощай, черенок.
К Гуммину подъехали глубоким вечером, успев набрать в расположенной рядом рощице два больших мешка листьев.
Иссимский вейлар мало чем отличался от Эрзимского, в котором находились и Эльгино Подонье, и Дивий Камень. Те же заборы, те же дома, разве что побогаче, каменных побольше. Те же низкие стены вокруг городков, те же лавки под навесами и мощенные камнем узкие улицы.
И люди те же, пусть рубахи были свободней в вороте, пояса – с бляшками, а кофты и малахаи – длинней в рукавах.
Стражник в воротах и вовсе стоял в доспехе, жадно ловившем отблески потрескивающего факела. Погромыхивая начищенным железом, он вышел из будки и смело заступил лошадям дорогу.
– Кто такие?
– Мастер листьев Унисса Мару.
– А печать есть? – Стражник попался подозрительный.
Унисса закатала рукав.
– Смотри.
– И у меня.
Подвернув ткань, Эльга выставила и свою руку – тощую и бледную куриную лапку рядом с загорелой рукой мастера.
– Мастерам въезд свободный, – с огорчением произнес стражник, разглядев зеленоватые пятна печатей. Он отошел в сторону, хлопнув одну из лошадок по крупу. – Доброй дороги.
– Долгой жизни, – отозвалась Унисса. – Н-но!
Щелкнули вожжи. Фургон двинулся с места.
– Если негде остановиться, – сказал стражник, идя вровень, – то через улицу есть постоялый дом Гуга Меермина.
– Родственник? – усмехнулась мастер.
– Тесть, – вздохнул тот.
– Сожалею.
– Пропади он пропадом, – сказал стражник и укрылся в нише у ворот.
Город готовился ко сну. Фургон въехал в Гуммин, усыпанный желтыми пятнами окон, словно осенней листвой.
– Эх, уже и не помню куда, – сказала Унисса и направила лошадок вправо, в темно-синий рукав улицы, обжатый угловатыми силуэтами домов.
Звонко зацокали по булыжникам копыта.
Над козырьком фургона плыли ветки, дымы и звезды. Где-то звякал колокольчик, тявкала собака. По каменному водостоку журчала вода.
Они миновали горбатый бревенчатый мостик, свернули еще раз, оцарапав борт о вывеску с железным сапогом на цепи. Стукнула дверь, кто-то шмыгнул прочь от фургона. Над редкими фонарями вились мотыльки.
– Ага, – сказала Унисса.
Кое-как развернувшись в узком каменном мешке с глухой, не имеющей проезда аркой, она направила лошадок в щель переулка. Колеса прокатились по луже. Из синевы выплыл дом и, отвалившись в сторону, сменился кривым забором. За забором выросла башенка с тусклым огоньком на вершине.
Фургон проехал чуть дальше, пока лошадки не уперлись в ворота. За воротами, чуть в стороне, темнело здание. Ни капельки света в окнах.
Унисса спрыгнула на землю.
– Сиди здесь, – сказала она Эльге.
– Да, мастер Мару. – Девочка поплотнее запахнулась в плащ. – Мы будем здесь жить?
– Посмотрим.
Унисса обошла лошадей и скрылась в дверце рядом с воротами. Раздался глухой стук, и косые створки со скрипом раскрылись в темноту. Лошадки пошли туда, помахивая хвостами. Вокруг зашелестела трава, высокая, выше колес. Эльгино зрение выхватывало стебли и колючие головки репейника, скребущие о фургон. Махнуло ветвями дерево.
– Ну, вот, – сказала Унисса, объявившись рядом, – приехали, слезай.
Эльга осторожно перебралась по сиденью на ее сторону, подальше от репейника, и спустила ноги.
– Иди к дому, – сказала мастер, возясь у ворот с засовом.
– Темно, – сказала Эльга.
– Тогда жди меня.
Засов наконец сомкнул створки.
Унисса пропала, и Эльга замерла, ловя ночные шорохи. Пофыркивали лошади, над макушкой девочки, повинуясь движениям ветра, пролетел лист, и она испуганно вжала голову, думая о ночных птицах и летучих мышах. Качнулся, скрипнул фургон.
Эльга поближе подошла к лошади в упряжке и положила ладонь на ее теплый, чуть подрагивающий бок. Так было не слишком страшно.
Она вздрогнула, когда в фургоне что-то стукнуло. Спустя мгновение на ворота плеснул свет, и с фонарем из свечи, заключенной в стеклянный колпак, Унисса спустилась по короткой лесенке на землю.
– Пошли, – сказала она Эльге.
Пятно света, покачиваясь, обозначило почти заросшую тропку.
Камни, из которых был сложен дом, до окон затянул бурый мох. Местами он забирался и выше и, кажется, даже претендовал на крышу, покрытую дранкой. Большой плоский камень служил крыльцом. В щеколду узкой двери была вдета дужка ржавого замка.
– Подержи. – Унисса передала Эльге фонарь.
В близком грязном окне девочка отразилась неясным силуэтом. Почудилось, что внутри, в доме, кто-то стоит напротив.
– Кыш-стыш, – прошептала Эльга.
Вроде бы помогало от всяких страхов лучше, чем «Ёрпыль-гон», но Рыцек, конечно, поспорил бы.
Тем временем мастер вытянула из-за ворота платья шнурок с ключом, вытерла о ладонь бородку и подступила к двери. Железо зазвякало о железо. Крац-крац. И снова – крац-крац. А потом – крац-крац-криц-ца.
Замок упорствовал.
– Подсвети-ка, – сказала Унисса. – А то до утра тут прокопаемся.
– Да, мастер Мару.
Эльга подступила к двери. На серое дерево легло золотистое пятно. Какой-то потревоженный паучок спрятался в щель между досками.
– Ближе. Ага.
Ключ сказал: крыц-крыц, и замок, отщелкнув дужку, обессиленно повис, словно и сам уже устал держаться. Унисса выдернула его из проушин и толкнула дверь.
В протяжном скрипе темнота отступила от порога, открывая серые стены, заполненные букетами самых разных форм и размеров.
– Ну вот, – сказала Унисса, подталкивая ученицу, – заходи.
Эльга подняла фонарь выше и шагнула внутрь.
Чихнул пылью коврик. В глубине дома что-то стукнуло. Свет пробежал по букетам, заставляя их вспыхивать потускневшими, но все еще живыми красками. Чужие лица внимательно смотрели с них на Эльгу.
– Не стой.
Унисса закрыла дверь.
– Здесь, конечно, грязно, – сказала она, – но это мы завтра с тобой поправим. Года четыре здесь не была.
– А чьи букеты? – спросила Эльга, переходя из прихожей через широкий проем в большую комнату.
Единственной мебелью в комнате была длинная скамья с резной спинкой. Несколько подушек на ней были проедены мышами. Горками лежал пух.
– Частью – мои, частью – мастера Криспа. Но листья, как ты знаешь, долго не держатся, – сказала Унисса.
– А это кто?
Эльга приблизила фонарь к большому букету в раме. На букете, вытянувшемся под самый потолок, стояла девочка с желтыми соломенными волосами – светлые глаза сощурены, губы упрямо сжаты, весь вид ее говорил, что она обижена, но старается этого не показать. На ней была длинная, до колен, накидка, выцветшая из синего в серый цвет. Коленки – голые. В ногах комочками лежали листья. На запястье зеленела печать.
Эльга подумала, что именно ее фигурку она видела через стекло. Какие уж тут кыш-стыш…
– А это, – Унисса встала рядом, и на лице ее появилась легкая улыбка, – это, милая моя, я. Лет двадцать уже, наверное, этому букету. Даже не знаю, как еще держится. По краям, видишь, совсем облетел.
Эльга подступила ближе, разглядывая крошащийся лиственный слой внизу рамы.
От букета горьковато пахло и до защемления сердца веяло желанием идти до конца. В девочке не было обиды, поняла Эльга. То, что казалось обидой, на самом деле являлось целеустремленностью.
С маленькой Униссой хотелось встать рядом.
А еще почему-то ее было очень жалко.
– Знаешь, – глухо сказала мастер, – пятнадцать лет – очень большой срок для букета. Редкие доживают до пяти, семи лет.
– А это вы сами набили? – спросила Эльга.
– Нет, это мастер Крисп. Он говорил мне, что это его вершина. Сейчас я думаю, что так оно и есть. Я, наверное, с того времени очень изменилась.
– Не-а, – сказала Эльга.
Унисса фыркнула.
– Не подлизывайся. Ладно, сядь пока.
Эльга села на скамейку. Мастер забрала у нее фонарь и пропала в дальних комнатах. Дом наполнился быстрыми шагами, скрипом полов, стуком выдвигаемых ящиков.
– Да где же это?
Окна проступали в темноте, будто пейзажные букеты. В них таились ночь, звезды поверх забора и шелест репейника.
Эльга поболтала ногами.
Сначала она думала, что в доме будет страшно, но сейчас успокоилась. Под девочкой с соломенными волосами вообще было невозможно бояться. Уж она-то точно не боялась, потом выросла и стала мастером.
– Представляешь? – Унисса, появившись, сунула ученице в руки блюдце со свечным огарком. – Почти все свечи мыши поели. Завтра, значит, еще по лавкам пойдем.
Огарок осветил пальцы.
Унисса присела перед Эльгой, легонько щелкнула по носу.
– Теперь поднимайся наверх, там большая комната, кровать выбирай любую. Я распрягу лошадей и принесу одеяла из фургона.
– Да, мастер Мару.
– Не боишься?
– Нет.
Прикрывая огонек ладонью, Эльга смело выбралась в коридор.
За спиной стукнула дверь, и темнота рассыпалась вместе с шагами, оборачиваясь то углом, полным изгрызенных рамок, то стулом, то кривым комодом, застывшим у стены. Свет ласкал обвисшую обивку и позеленевшие дверные ручки. Поднимаясь по лестнице, Эльга подумала, что обязательно исследует все днем.
Не просто же так они сюда приехали.
Кровати были – простые деревянные лежаки. В комнате имелись еще шкаф без дверец, тумбочка, приставленная к окну, и два низких стула.
Здесь тоже все стены были в букетах, но почти все они распались и пожухли, оставаясь в рамках частично – уцелевшими щекой, лбом, глазом. Странно было на них смотреть. Печально. Будто на давно умерших людей.
В изголовье одной из кроватей, правда, нашелся букет поновее. Он изображал молодого мужчину с русой бородкой, темноглазого. Мужчина глядел серьезно, но в уголках губ чудилась улыбка.
Букет пах сожалением.
Это легко определялось даже без мастерства. Эльга только не понимала, как в листья переносятся эмоции. Но ничего, она еще научится.
Наверное, когда-нибудь она набьет большой-большой букет, полный радости, чтобы, глядя на него, никто не мог бы грустить.
Эльга поставила блюдце с огарком на тумбочку и забралась на кровать с ногами. Свет и тени перемешались и образовали новый порядок. От трепета огня на границе велась бесконечная война, и тьма то наступала по стенам и потолку, то откатывалась на прежние позиции.
Эльга задумалась, как бы это перенести в букет. Ну, с листьями за огонь все просто: рябина, клен, береза, тинник и огневик. А темноту чем передать? Мертвые, что ли, использовать?
Она не заметила, как заснула.
Унисса накрыла ее одеялом и погасила свечу.

Утром дом показался Эльге дружелюбным, но серьезно больным существом.
Она переходила из комнаты в комнату, которых оказалось шесть внизу и три наверху, и вздыхала по запустению и общему разору. В холодной подвальной листьевой, показанной ей мастером, было по щиколотку мертвых иссохших листьев. В листьях резвились мыши.
Жуть.
Первым делом они вынесли весь мусор, накопившийся в комнатах. Листья, рамки, доски, мышиный помет, прогнившие створки от ставней, осыпавшуюся штукатурку и несколько рулонов гнилой обойной ткани, от которой пахло как от растения, именуемого клоповником, – резко и тошнотворно. Все это сбросили в заросшую яму на задах дома.
Затем сняли все букеты, пощадив только маленькую решительную Униссу в большой комнате и молодого человека над кроватью в комнате наверху. Утыканные гвоздиками разных размеров серые стены оголились и сделались трогательно-беззащитными. Дом словно лишился последних одежд, хоть они и выглядели лохмотьями.
Чтобы дом не обижался, Эльга гладила светлые пятна, оставшиеся от букетов.
Обломками стульев Унисса растопила печь, и непривычное тепло поплыло по комнатам, вырываясь из вентиляционных отдушек.
К полудню они очистили листьевую и подвесили снятые с фургона мешки на железных крючках. Потом прибрали задний двор, вымели грязь и древесную кору, оставшуюся от поленницы, и в две ржавых косы выкосили репейник у тропы и перед воротами. Слишком уж он о себе возомнил.
– Все, пока отдохни, – сказала Унисса, переодеваясь. – Я выйду в город. Если будут спрашивать, скажи, что мастер начнет принимать через неделю.
– А мы здесь надолго? – спросила Эльга.
– Пока ты кое-чему не научишься.
– Мне здесь нравится.
Унисса улыбнулась.
– Мне тоже.
Солнце светило мягко, от растущей у дома липы падала тень. Лето здесь чувствовалось не так, как в Дивьем Камне, мягче, нежней.
Гуммин шумел за забором, но дом мастера Криспа, похоже, был расположен на окраине или в месте, которое не пользовалось популярностью жителей. Гул голосов и звуки улиц доносились ослабленными, словно издалека. Они, казалось, с трудом отыскивают путь в узкий проулок, а отыскав, пасуют перед длинным мрачным зданием, сторожащим выезд. Но, может быть, мастер Крисп как раз этого и хотел, когда здесь селился?
Эльга проверила лошадей под навесом и забрала из фургона свой сак, такой родной, обрадованно похрустывающий заточенцами. «Хозяйка, хозяйка», – шептали листья.
Было жутко приятно.
Она решила не тратить время зря. Пальцы соскучились по сухому шороху и хрусту на сгибах. А в голове и вовсе носилось столько всяких идей, что не попробовать перенести их на дерево или холст казалось преступлением.
Сбоку от дома, рядом с лестницей, упирающейся в скат крыши, Эльга обнаружила лавку и превратила ее в свое рабочее место. Сложила к столбикам-чурбакам несколько дощечек, одну положила на колени, развязала сак.
Итак…
Ладонь нырнула в рассыпчатое, колкое нутро. Голоса листьев оглушили. «Мы готовы, да, хозяйка, мы здесь». Дуб, ольха, курчавка, чарник…
Пальцы выбирали, не торопясь.
В небе величественно плыло облако, громадное, пышное, белое, с завитком-хвостиком. Шелестела липа. Сквозь крону дерева проглядывала башенка, оказывается, с проломом на самом верху. Над забором чернела крыша с зубцами из светлых, сложенных лесенкой камней. Сердито прогудел, едва отвернув в сторону, шмель.
Ветерок шевелил волосы.
Было так хорошо, что Эльга безотчетно сомкнула пальцы и высыпала на дощечку пойманные листья.
Ей захотелось сохранить это ощущение в букете. Перенести и посмотреть, что получится.
Взгляд привычно вильнул в сторону, и мир сложился иначе: облако – из лепестков ромашки, крыша – из черной бузины, башенка – из ясколки и каштана.
Пальцы заработали, прижимая, уминая, оглаживая. Ловкие, маленькие, совершенно самостоятельные пальцы. Эльга словно со стороны наблюдала, как они, утрамбовав один слой, нетерпеливо рассыпают другой, отделяя черенки, сортируя листья по совместимости и цветам.
Ноготь сновал туда и сюда, и после него крохотные, отсеченные части падали на землю, как в бездну.
На появляющемся букете не было ни неба, ни забора, ни зарослей репейника. Листья и соцветия сплетались в аляповатый узор, яркий, почти слепящий: чужица, яблоня, клен, колокольчик. Но каким-то образом чудилось лето.
Ну и продолговатое нечто слева могло сойти за липовую ветвь.
– Девочка.
Эльга подняла голову.
В дверцу рядом с воротами заглядывал крупный мужчина в грязной серой накидке с оборванными по вороту пуговицами, с холщовой сумкой через плечо. Лицо у него было круглое, пухлое, борода росла клином, но, седея, раздваивалась на конце.
– Девочка!
– Да.
Мужчина состоял из листьев орешника и вяза. Внутри него прятался какой-то цветок, пахнущий тревожно и кисло.
– Как тебя зовут?
– Эльга. Эльга Галкава.
– А взрослые в доме есть?
Мужчина высунулся больше чем наполовину.
– Мастер скоро вернется, – сказала Эльга.
– Мастер Мару?
– Да.
– Какое удивительное известие! – Мужчина обрадованно показался весь. – Мне нужен портрет на удачу.
Обнаружилось, что он бос и ноги его испачканы в глине. Видимо, букет ему был действительно необходим.
– Мастер будет принимать через неделю, – сказала Эльга.
– Понимаю-понимаю, – закивал гость. – Но ты скажи ей, что я – первый на портрет. Илокей Фаста – первый.
– Я скажу.
– Скажи обязательно. Илокей Фаста.
Эльга улыбнулась.
– Ну, все, – сказал мужчина, потоптавшись, – я пошел.
Он повернулся, но не попал в дверцу. Смущенно вжал голову в плечи, махнул Эльге рукой и вышел.
Закончить букет за ним удалось с трудом. Наверное, с полчаса Эльге понадобилось, чтобы нащупать верное настроение, но и потом ни легкости, ни ощущения, что каждый лист ложится на свое место, уже не было.
Мастер вернулась с двумя корзинами покупок и людьми в робах, сразу же принявшимися что-то перемещать в доме. Серьезная женщина увела лошадей. Затем во двор въехала подвода, груженная досками и мешками.
Эльге достался кусок пирога с потрохами, и она, уплетая его, смотрела снаружи, как внутри дома ходят сосредоточенные тени, то стоят напротив окон, то пропадают в глубине, то, собравшись вместе, что-то обсуждают.
Возможно, самому дому тоже было непривычно такое внимание, потому что он начал покряхтывать, кашлять пылью, а потом сердито выдул из печной трубы густой черный дым.
– Ну как ты?
Унисса, присевшая рядом с ученицей, успела обзавестись задорными усами из сажи и царапиной на лбу.
– Вот. – Эльга протянула мастеру законченный букет.
– Хм.
Унисса склонила голову, потом подержала над букетом ладонь.
– Хорошо, – неожиданно сказала она. – Тепло идет. И ощущение в листьях есть. Но четкости маловато.
– Это лето, – сказала Эльга.
– Нет, – рассмеялась мастер. – Это просто пойманное тепло. Завтра, моя милая, начнем с самого простого.
– С чего?
– С кувшинов, тазов, рукомойников, горшков, сандалий, юбок, платков, колес, оглобель, подушек и прочих вещей.
– Но мастер Мару…
– Думаю, трех букетов в день будет достаточно.
Эльга хотела возразить, но посмотрела в глаза Униссы и кивнула.
– Да, мастер Мару.
– Нельзя бежать впереди ветра, – объяснила женщина. – Сначала – ветер, потом – листья, потом – ты.
Они помолчали.
С подводы начали сгружать доски и уносить в дом. Облаков стало больше, они группками пробирались на север.
– А вы знаете такого Илокея Фасту? – спросила Эльга, вспомнив босого бородача.
– Он еще жив? – удивилась мастер. – Надо же.
– Он заходил и сказал, что ему нужен букет на удачу.
Какое-то время Унисса, подняв голову, смотрела на черную крышу здания за забором.
– На этой стороне Гуммина не любят селиться, – сказала она задумчиво. – Место считается нехорошим.
– Почему?
Унисса улыбнулась.
– Этот большой дом напротив был лекарским приходом. В нем размещались скорбные умом. Сумасшедшие. Их одно время было очень много. По соседним наделам однажды прошлась плясунья, и всех больных свозили сюда.
– Ой, плясунью я знаю! – сказала Эльга. – У нас женщина одна года три назад посреди дороги вдруг – раз! – и закружилась. Только ее быстро повалили, а потом в бане заперли.
– А потом?
– Не знаю. Кажется, увезли куда-то.
– Наверное, к мастер-лекарю. А здесь лечил мастер Хеворрин, и мастер Крисп ему помогал, потому что видел больных изнутри. Но плясунья тяжело поддавалась, и многие горожане боялись заразиться. Даже стену думали строить.
Унисса притянула Эльгу к себе.
– А Илокей Фаста, – сказала она, – один из тех, кого так и не удалось вылечить до конца.
– Но он не пляшет.
– Не пляшет. Только он все равно странный, нет?
– Наверное, – сказала Эльга, подумав.
– Илокей Фаста – всегда полон тревожных предчувствий. И боится неожиданно умереть. Будь с ним настороже: он бросает слова, как листья.
– Как это?
– Может нарисовать словами картину, в которую ты поверишь.
– Значит, он – мастер?
Унисса вздохнула.
– Нет, он недовылеченный сумасшедший. Но, в сущности, безвредный человек. Если, конечно, не придавать его речам значения.
– А что он говорил вам?
Унисса молчала так долго, что Эльга подумала, что она уже не ответит.
– Он сказал мне, – произнесла мастер, – что я умру внезапно. Что меня убьют. Я полагала, что это случится в Дивьем Камне.
– Но не случилось же!
– Нет.
– Он – дурак!
– Он просто несчастный человек, – улыбнулась Унисса. – Возможно, его слова сильнее его. Он бы и рад хранить их при себе, но они открывают ему рот и выскакивают оттуда. Как листья из мешка.
Эльга фыркнула.
– И вы сделаете ему букет?
– Сделаю. Это ему поможет.
– А мастер всем людям должен помогать?
– Хороший вопрос. А ответ на него простой: всем. По возможности – всем. Только иногда так, как он понимает эту помощь. Ну, все, – Унисса поднялась, отряхнула юбку, – день длинный, надо поработать.
– А я? – спросила Эльга.
– А ты иди на кухню и перекуси. Найдешь там самую простую кружку – она будет твоим заданием на сегодня. И лучше, чтобы ты успела подняться наверх, потому что внизу будут перекладывать и чинить полы.
– Да, мастер Мару.
Унисса шагнула в сторону входной двери и остановилась.
– Не слышу радости в голосе. Хочешь задание посложнее кружки?
Эльга встала с лавки и с надеждой кивнула.
– Глупенькая девочка, – сказала мастер. – Я тоже была такой. Хорошо, – ее глаза весело блеснули, – в одной из корзин, что я принесла, есть две головки сыра. Выбери ту, что поменьше, и постарайся набить такой букет, чтобы мне захотелось его съесть.
Эльга подскочила на месте.
– Да, мастер Мару!
– Какие листья?
– Береза и солнечник, – без раздумий ответила девочка.
– Тогда – вперед!
Это было веселое и самое лучшее время.

Сыр, конечно, получился несъедобным.
В том смысле, что на первых шести букетах, которые Эльга набила за два дня, имелся не сыр, а какая-то желтая размазня округлых очертаний.
Эти букеты она сама срезала ножом, как обычно с противня счищают подгорелое мясо. И хотя в душе шевелилась некоторая вина перед листьями, дощечки она выскоблила безжалостно. Нечего!
Внизу стучали и пилили. Мужские голоса говорили разные слова, иногда вовсе не предназначенные для детских ушей. В окно дышало лето. Птицы взлетали над крышей лекарского прихода. В ворота заезжали телеги. Иногда под самым окном работники устраивали перекус и громко рассказывали непонятные истории и хохотали.
Унисса то пропадала, то появлялась в комнате, полюбив стоять за Эльгиным плечом и смотреть на ее работу. Время от времени мастер хватала руку ученицы и, водя ее пальцами, показывала, где делается ошибка.
Сыр, правда, все равно не получался. Головка усохла и потрескалась.
На четвертый день, когда двенадцатый по счету букет уже можно было выбрасывать, Эльга сдалась.
Она спустилась в кухню, прошла по белым, пахнущим свежим деревом доскам и взяла кружку из-под молока.
Все следующие дни на ее букетах перебывало бесчисленное множество кружек, кувшинов, блюд, жестяных кубков, двузубых вилок, подставок, решеток, башмаков и рабочего инструмента: молотков, топоров, стамесок и пил.
Выходили букеты не слишком удачными, и Эльга, хоть и не подавала вида, но злилась на свои пальцы и даже украдкой кусала их в наказание. Когда в очередной раз вылепилось непонятно что, она совсем расстроилась. Кособокая кружка в рамке только сослепу могла зваться кружкой.
Почему так?
Отремонтированная комната была светло-серой, и маленькая Унисса в серой накидке с глухим упрямством смотрела со стены.
Эльга, повернувшись, показала ей свой букет.
– Видишь? Я не могу как ты.
Рабочие теперь ходили наверху. Среди них не было мастеров-строителей, но полы и потолки они перекладывали на удивление быстро. Над головой девочки стукали и поскрипывали подгоняемые доски. Старые доски с грохотом и без сожаления выкидывались во двор прямо из окон. Бух-бах.
Эльга легла на скамейку. Ей захотелось умереть.
– Не поняла.
Унисса на мгновение застыла в дверном проеме, потом пересекла комнату и села рядом с ученицей.
– Что случилось? – Она потормошила ее за плечо.
– Я не умею, я глупая, – выдавила Эльга, отворачиваясь к стене.
– Что не умеешь?
– Вот.
Букет с кособокой кружкой лег мастеру в ладони.
– Это неплохо, – сказала, помолчав, Унисса.
Эльга взглянула на мастера и разрыдалась.
– Нет, это действительно неплохо. – Унисса привлекла девочку к себе, заставив ее спустить ноги и сесть. – Скажи, что тебе здесь не нравится?
– Все!
Эльга, рыдая, отпихнула ненавистный букет.
– Погоди-ка.
Унисса, оставив ученицу, подошла к углу, где были сложены неудачные Эльгины опыты, которые по какому-то недосмотру получили отсрочку от того, чтобы прекратить свое глупое существование. Присев, она некоторое время перебирала букеты в поисках нужного.
– Ну-ка. Смотри.
Унисса снова оказалась рядом с ученицей.
– Что это? – сквозь всхлипывания спросила Эльга, размазывая слезы по щекам, чтобы хоть что-то увидеть.
– Скажи мне сама.
Унисса приблизила букет.
– Кружка, – сказала Эльга, втягивая в себя вместе с воздухом сопли и слезы, – та же самая, только еще хуже.
– Дурочка. – Унисса поменяла букеты. – А это?
– Тоже кружка, – сказала Эльга, шмыгая носом.
– Совсем не видишь разницы?
Мастер Мару выставила перед ученицей обе доски. Так было ясно, что одна и та же кружка на букетах выглядела совершенно по-разному.
Если первый букет, кое-где уже пожухший, был набит явно несмелой, неуверенной рукой, то во втором чувствовалось, что ученик набрался опыта. Даже несмотря на заваленную сторону, кружка имела объем, ее глиняный бок слегка окрашивало солнце, а капелька молока на краю, казалось, вот-вот сорвется вниз.
– Мастерство никогда не растет быстро, – сказала Унисса. – Но вот тебе две кружки…
– Вторая получше, да? – выдохнула Эльга.
– Это точно.
– Вы хотите сказать, что я не должна отчаиваться?
– С чего бы тебе отчаиваться? И вообще, глупый вопрос. Я его не слышала, – нахмурилась Унисса. – Отчаиваться она вздумала!
– Просто я набиваю одно и то же.
– Правильно. А знаешь, когда я перестану приказывать тебе это делать?
Эльга помотала головой.
– Когда тебе, – Унисса щелкнула ученицу по носу, – этот процесс понравится. И пора уже прекращать реветь без повода.
– Да, мастер Мару.

Лето захандрило, заныло, несколько дней лил дождь. Последний летний месяц – пожатье – обрушился в осень. Похожие на сердечки листья на растущей во дворе липе за одну ночь приобрели золотой окрас.
Ремонт кончился. Крыша дома темнела обновленной дранкой. В комнатах было просторно и светло, а новые полы звонко отзывались на стук подошв.
Уже две недели Унисса принимала людей, иногда – на лавке во дворе, если позволяла погода, чаще – в большой комнате. Эльга присутствовала рядом со строгим наказом смотреть на посетителей лиственным зрением, стремясь увидеть то, что составляет их суть.
– Лекарь лечит тела человеческие, – говорила мастер, утверждая в ногах свой сак, – а мастер листьев смотрит в душу. Ты должна не просто увидеть человека, ты должна понять, как ему помочь, где срезать черенок, где сложить вдвое, где завернуть край. В человеке не один слой листьев, а два, а то и три, сокровенное он прячет, иногда это мечта, иногда – стыд, иногда – жаркое желание.
Эльга кивала, а руки при этом самостоятельно набивали букет – половину хлебного каравая. Уже привычное занятие.
Люди приходили самые разные. Кто пешком, кто на телеге, кто в карете. Иные – верхом на ослах или лошадях. Были бедные, были богатые, были цеховые мастера и простые крестьяне, были чиновники, скорняки и стеклодувы.
Мастер не делала различий.
Эльга скоро поняла, что Унисса почти не слушает своих посетителей. Кивает, улыбается, хмурится, но вряд ли в ее памяти задерживается хоть одно сказанное слово.
Листья скользили с ладоней, набирал краски букет. Взгляд мастера упирался человеку в горло или в ямочку между ключицами.
Эльга, спохватываясь, тоже смотрела туда.
Там была ольха, переложенная кленом, или ясень и тмин, или дуб и чешуйки болотной ряски, или лепестки мака и хлебный колос, но за ними – ничего. Как Эльга ни старалась, листья не раздвигались и не показывали спрятанное.
Ладно. Готовый букет отставлен. Взята новая дощечка.
А Унисса все набивает, подрезает ногтем, и ей прекрасно видно, что хранится за первым слоем.
– И я говорю…
Женщина сидела вполоборота, отвернув половину изъеденного оспинами лица, словно именно так и хотела попасть на букет.
Она была пышнотела, с большой грудью. Синее с белой каймой платье безуспешно пыталось скрыть фигуру, оборачиваясь вокруг стула.
Жимолость и лимонник. И мягкий розовый лист.
В распахнутое окно затекал наполненный сыростью воздух. Кто-то, ожидающий своей очереди, заглянул в дверцу у ворот.
– Я говорю, – продолжала женщина, жалуясь, – как ты можешь? А она смотрит в глаза, будто ничего не случилось! Представляете, мастер? Ведь назло. На что ей этот сагрейский шелк?
– На что? – спросила Унисса.
– Вот! – подхватила женщина, принимая пустой вопрос за искреннее любопытство. – Я то же самое думаю! Не на нижнюю же юбку! И резчика из-под моего носа… – Она наклонилась ближе, подбирая складки платья.
Рот ее приоткрылся, но Унисса стукнула пальцем по букетной раме:
– Сядьте прямо!
– Да-да. – Женщина отпрянула и замерла, вращая подведенными глазами. – Возможно, она имеет виды на резчика.
– Возможно, – сказала Унисса.
Мягкие розовые листья слегка разошлись. Но Эльга не разглядела, что было под ними.
– Я бы хотела, – сказала женщина, помолчав, – чтобы ей было стыдно. Вы можете сделать так, чтобы ей было стыдно? Через портрет? Я ей подарю тогда.
Пальцы мастера остановились.
– Я делаю букеты только для посетителей. – Унисса посмотрела на женщину. – Вы понимаете?
Та кивнула.
– А как же!
Подол платья подмел пол. Случайный лист, выскочивший из-под Эльгиной ладони, движением воздуха сдуло к порогу.
– Я знаю, что вы делаете эти пор… букеты, чтобы людям было хорошо, – сказала женщина. – Вроде как бесплатно, от Гуммина, от энгавра Себаста Линдта, по распоряжению нашего кранцвейлера. Но что плохого, если я подарю ваш пор… букет другому человеку? Нет же такого запрета?
– Нет.
– Вот. И пусть ей будет стыдно!
Листья шелестели, потрескивали. Эльга пересела – ей казалось, что ворот платья закрывает прореху, в которую нет-нет и проглядывает второй слой. Женщина с легкой тревогой бросила на нее взгляд. Наверное, она догадывалась, что Эльга присутствует в комнате не просто так, но наличие ученицы мешало ей, сковывало разговор.
Про резчика и не поговоришь.
– Букет будет только для вас, – сказала Унисса.
Она запустила руку в сак. Эльга синхронно сделала то же самое.
Фыр-р! – рассыпались листья, не собираясь соскальзывать. Ноготь. Пальцы. Два букета. Лицо женщины – на одном, хлеб – на другом.
– Еще долго?
Мастер качнула головой.
– Будьте терпеливы.
– Да я уж здесь полдня сижу! – возмутилась женщина, щупая ожерелье на шее. – Сказали, что мастер в городе. Что портреты делает, от которых всякое… Чудеса. Я ж не дура какая! Мне разве такой портрет не нужен?
– Букет.
– Ну, букет, портрет. – Женщина, скривившись, махнула полной рукой. – Бесплатно – и хорошо. Только долго.
– Увы. Эльга, – позвала Унисса.
Девочка отложила свою работу.
– Да, мастер Мару.
Она подскочила к стулу, на котором сидела Унисса. Перед ней стояла наклонная доска – марбетта – с рамкой на продольной рейке.
– Что скажешь? – спросила Унисса.
С букета на Эльгу смотрело самодовольное, полное презрения ко всему существо. Ожерелье из липы казалось ошейником. Несколько неуловимых движений ногтем – и в глазах существа появился жадный блеск.
– А так разве можно? – шепотом спросила Эльга.
Букет отталкивал. Его хотелось выбросить и вытереть руки.
Женщина напряженно поерзала.
– Что там? Я плохо получилась? – спросила она, вытягивая шею.
– Вообще-то так нельзя, – тихо сказала Унисса Эльге, совершенно игнорируя заказчицу. – Ты видишь суть, но суть, которая только ранит. Что же делать?
– Не знаю.
– Смотри, – улыбнулась Унисса. – Важно…
– Я все же не понимаю, – встала женщина, которой надоели перешептывания учителя и ученицы. – Если портрет неудачный…
– Сядьте!
Голос стегнул, как плетка. Женщина, ничего не соображая, шлепнулась обратно на стул. Пуф-ф! – мягким колоколом опал подол.
– Сядьте, – уже мягче повторила Унисса. – Осталось чуть-чуть.
– Я не возьму, если неудачный, – пробормотала женщина.
– Как угодно.
Унисса несколько мгновений всматривалась в букет под рукой.
– Важно, – сказала она Эльге, – не показывать то, что есть плохого, а мягко менять это в человеческой душе. Понимаешь?
Девочка кивнула.
Унисса слегка коснулась букета кончиками пальцев, чуть смещая рисунок. Мелкая крошка посыпалась на марбетту.
Вместе с движением листьев, казалось, что меняется не только букет, меняется общее настроение внутри него. Лицо женщины приняло задумчивый вид, жадный блеск исчез из глаз, неясная тень мелькнула и пропала, скользнув по щеке и шее.
– Теперь горечавка, – шепнула Унисса.
Стебелек травы нырнул под листья.
– Чарник.
Еще лист. Два-три касания, и лицо на букете осветилось, будто разбуженное мыслью, сделалось одухотворенным и притягательным.
– Смотри, – сказала Унисса и повернула голову ученицы на женщину, сидящую на стуле.
Эльга ахнула.
Сквозь слой жимолости и лимонника протискивались черные, сухие, похожие на скорлупки скукоженные листья и рассыпались в прах. Но что было еще волшебней – все движения мастера, игра ее пальцев по букету тут же отзывались в живой женщине, и Эльга расширенными от восхищения глазами наблюдала за перестроениями листьев и шелестящими волнами, прокатывающимися по ней от живота к плечам.
Как это возможно?
– Готово.
Воздух застыл. Листья прекратили свой гомон.
– Что?
Женщина часто заморгала, будто никак не могла прийти в себя. Эльга подумала, что она сейчас с удивлением прислушивается к случившимся переменам.
– Вот, возьмите.
Унисса протянула тонкую, в рамке, дощечку букета.
– Долгой жизни! – Женщина несмело взяла букет. – Можно идти?
– Можно, – кивнула Унисса.
– Долгой жизни, – повторила женщина, поклонившись.
Она дошла до дверей и вдруг остановилась.
– Ой, – сказала она и повернула букет к мастеру. – Это я?
– Вы.
– Я какая-то… – Женщина улыбнулась. – Молодая какая-то.
Она порывисто прижала букет к груди и заторопилась через двор к воротам.
– Это надолго? – спросила Эльга.
Унисса вздохнула.
– Как человек захочет.

Несколько раз они выбирались за стены города в небольшие рощицы.
Эльге было удивительно хорошо среди деревьев. Ей слышались разговоры листьев, их сонное бормотание в безветрие и их рассерженный шелест, когда с севера задувало холодом, их расслабленная болтовня, когда слабеющее солнце дарило легкое, ветреное тепло. Вы знаете, в Шоэрсе заяц сбил утку, спасаясь от охотников? Весь лес смеялся. Одна иглолистая даже ветвь сломала. А в Оленьем Роге утонула корова. Это что, я вам скажу: в лесах Тангарии полно мертвецов. Своих и пришлых. Там ловят сумасшедшего мастера. В Каначубе – летние деньки, в Эскарроне выпал первый снег.
Это были удивительные новости, и Эльга знала, что все в них правда.
Она бродила теперь одна, Унисса оставалась на опушке и часто просто сидела на повозке с отсутствующим видом, подставив лицо солнечным лучам.
Любой лес был своим. Листья передавали Эльге, кто и где в нем находится, она безошибочно выходила к ручьям, охотничьим домикам и не попадала ни в ямы, ни в капканы, поставленные на лис.
Сак распухал, и, возможно, его стоило перешить, увеличив размер.
В третий день версеня Эльге исполнилось четырнадцать. Число сделанных букетов перевалило за сотню. Часть из них Унисса повесила на простенок в большой комнате, сказав, что это будет стена ее достижений.
Достижения пока были так себе. Но несколько букетов действительно стоило признать удачными. Кувшин. Кружка. Мокрое, после дождя, крыльцо. Будь дощечка с крыльцом побольше, его, честное слово, можно было бы перепутать с настоящим. Ну, наверное.
Листья окончательно признали Эльгу своей хозяйкой, не путались, не мешались в саке, а быстро и слаженно набивались в ладонь. Кажется, даже старались легонько потереться и согреть кожу.
Илокей Фаста появился в один из дней версеня, такой же растрепанный и босой, в такой же грязной серой накидке, что и в день знакомства, но с разросшейся вширь бородой. Он несмело заглянул в окно и стукнул пальцем по усеянному каплями стеклу, заставив Униссу вскинуть поверх марбетты голову.
– Ило!
Мастер удивила не только Эльгу, но еще и посетителя – седоусого мужчину в строгом платье. Он вздрогнул и сжал пальцы, когда Унисса с радостным криком, будто маленькая девочка, выскочила из дома.
Илокей Фаста раскинул руки, и мастер листьев светлой головой боднула его широкую грудь. Они засмеялись. Седоусый мужчина, какое-то время понаблюдав за тем, как бродяга покачивается, неловко обняв Униссу, перевел взгляд на Эльгу и спросил:
– Она сумасшедшая?
– Нет, – сказала Эльга. – Он сумасшедший.
– Это не удивительно.
Он ушел в осеннюю морось, не дождавшись букета, но Унисса, похоже, и не смогла бы его завершить. Она смотрела на Фасту так, словно он был нежданным пришельцем из светлого-светлого времени. Возможно, так оно и было, несмотря на его болезнь.
Они вошли вдвоем.
– Это моя ученица Эльга, – представила девочку мастер.
– Добрый вечер, – сказала Эльга, сидя под букетом маленькой Униссы.
Илокей Фаста кивнул, мигнул.
– Я тебя где-то видел, – сказал он, склонив голову набок. Глаз его дернулся. – Надо бы вспомнить.
– Не надо, – попросила Унисса.
Лицо ее сделалось тревожным.
– Вы спрашивали о мастере, – сказала Эльга.
Фаста накрутил на палец клок бороды.
– Нет, – сказал он, хмурясь. – Я помню тебя седой. Да, во дворце кранцвейлера, там…
– Ило, – прошептала Унисса.
– Извини. – Фаста пожал плечами и улыбнулся. – Думаю, впрочем, это подождет. – Он потер ладони и блестящими глазами уставился на мастера. – Хочу букет!
– Давай!
Унисса с преувеличенным энтузиазмом села за марбетту и пристроила в коленях свой сак. Эльга подумала, что мастеру очень не хочется, чтобы Фаста продолжил странный разговор о седине и дворце кранцвейлера.
– Ты меня насквозь видишь, – сказал он, усаживаясь на подоконник, – пожалуйста, сделай меня легким.
Унисса сдула с рейки срезанные зубчики.
– Легким?
– Да. – Илокей улыбнулся и показал на Эльгу: – И она пусть попробует.
– Она не умеет, – сказала Унисса.
– Я еще не умею, – подтвердила Эльга.
Фаста по-мальчишески отклонился назад, в окно, и, раскрыв рот, поймал несколько капель на язык.
– Это не важно, – сказал он. – Ей уже необходимо готовиться, время уходит.
Унисса сузила глаза. Она выглядела разозленной.
– И не надейся, что я спрошу тебя об этом!
Фаста фыркнул.
– А я тебе и не скажу.
– Сядь нормально.
– Сел.
Фаста выпрямился. Босые ноги его чуть-чуть не доставали до пола. К большому пальцу на правой прилепился желтый липовый лист.
– Эльга, – сказала Унисса, – возьми доску и представь, что Илокей – это кувшин. – Она склонила голову. – Нет, представь, что горшок.
Фаста рассмеялся.
– Ночной! Я – ночной горшок!
– Да, мастер Мару, – сказала Эльга.
– Будь внимательней, девочка, – предупредил Фаста, посерьезнев. – Смотри вглубь. Тебе пригодится.
Он перевел взгляд на Униссу, чуть опустил плечи и замер. Эльге даже показалось, что он перестал дышать. Мастер оглянулась на ученицу, придерживающую доску на коленях, хрустнула пальцами и сказала:
– Начнем.
Фррысс! – просыпались листья.
Эльга помнила, что Фаста состоял из орешника и вяза, но сейчас лиственным зрением она наблюдала облепиху и ольху. Язык зачесался от того, чтобы спросить об этом мастера. Но Унисса с заострившимся, напряженным лицом сосредоточенно формировала букет. Пальцы ее постукивали слаженно и сердито.
Фаста не шевелился. Тум-тум. Тум-тум-тум. Ногтем – р-раз!
Завидуя мастеру, Эльга вытянула первые листья и травяные стебли, и они стали фоном, превращаясь в серовато-белую раму окна и часть стены. Вторая порция сложилась в набросок человеческой фигуры. Илокей Фаста почему-то действительно получался словно кувшин, поставленный на подоконник.
Вещь, а не человек.
Понятно, что неправильно, но ведь не бросать букет от этого. Неудача – первая помощница, а терпение – вторая.
– Мне было страшно, – вдруг заговорил Фаста, не меняя выражения лица. Его пустой взгляд упирался в марбетту. – Вязкий сон. Сон-будущее. Как ты ни убегаешь от него, медленно, день за днем он подкрадывается к тебе все ближе. Мертвецов сваливают в кучи, а оставшиеся в живых копают большие ямы. Такие глубокие, что у них нет дна. И человек на черном коне – цок-цок, цок-цок – проезжает мимо. На нем – серебристый плащ. Он с чужого плеча, потому что в крови. Человек смотрит на ямы и улыбается. Странная улыбка, будто сквозь боль, словно движение губ сопряжено с болью.
Тум-тум. Пальцы Униссы остановились, подрагивая над листьями.
– Илокей, хватит, – сказала она.
Фаста вздрогнул и ссутулился еще больше.
– Я бы хотел забыть, Нисса. Стать легким.
– Подожди чуть-чуть.
– Я жду, ты же видишь.
Тум-тум. Тум.
Пальцы заработали снова. Через мгновение опомнилась и Эльга, набрала листьев, принялась уминать их в сидящую на подоконнике фигуру, придавая ей рельеф. Тонкая рябиновая полоса вплелась в вяз и орешник. Откуда взялась рябина, было непонятно. То ли листья сами вползли в букет, то ли под воздействием слов Фасты Эльга набрала красного. Хотя, наверное, нужны были мертвые, почерневшие листья.
На босые ноги Фасты пошли бледные лепестки фиалки.
Отзвучавшие слова словно никуда не делись, а повисли над потолком. Снаружи припустил дождь, зашипел, забрызгал. Небо над зубчатой крышей заброшенного лекарского прихода потемнело и надуло щеки туч.
Эльга, скругляя, подрезала ногтем голову Фасты, и Илокей на подоконнике дернулся, словно она провела по нему вживую.
– Я устал, – сказал он. – Я похожу?
Не дожидаясь разрешения, Фаста соскочил на пол, двинулся к прихожей, в нос считая шаги, дошел до проема и повернул обратно. Лицо его посветлело, он несколько раз попробовал половые доски пяткой.
– А полы новые, – сказал он, словно это стало для него открытием, – новые. А я не видел.
Фаста шагнул к Эльге, и она не успела спрятать незаконченный букет от его глаз.
– Интересно. – Илокей заглянул сбоку, протянул пальцы, но так и не коснулся фигурки из листьев, сидящей на подоконнике.
– Я не доделала еще, – сказала Эльга.
Фаста кивнул.
– Я вижу. – Глаза его вспыхнули. – А почему рябина?
Эльга пожала плечами.
– Не знаю.
– С мастерами всегда так, – вздохнул Фаста, – делают, а не знают, что делают. Бывало, спрашиваешь мастера Хеворрина, почему он в отвар из горечавки добавляет чарника, так он тоже без понятия. По наитию, говорит. А чарник, он язык вяжет, от него потом полдня плюешься, а все равно будто сено во рту.
– Ило, – позвала его Унисса.
– Да-да.
Фаста постоял еще немного, изучая букет.
– Какой я грустный, – сказал он. – Нет, это неправильно. Это выкинуть. Можно даже сжечь. Сухие листья горят почти бездымно и быстро, и никто не увидит этого стыда. Я, кажется, видел яму за домом…
– Нет, – сказала Эльга, прижимая доску к груди.
Фаста нахмурился, а потом вдруг улыбнулся. Улыбка у него была очень светлая, усы над верхней губой раздвигались в стороны, будто щеточки.
– Ну и ладно, – он снова забрался на подоконник, – я буду смирный. Думаете, я грустный, а вот и нет.
– Ты не голоден? – спросила Унисса.
– Мне подали кочерыжку и рыбий хвост, – гордо сказал Фаста. – Вот если бы я их принес с собой, думаю, мы бы передрались. Я уверен, немало людей вцепились бы мне в бороду даже за одну кочерыжку!
– Я угощу тебя пирогом, – сказала Унисса, уминая листья.
Марбетта стояла к Эльге под углом, и казалось, что лицо Илокея Фасты, чуть выпуклое, светло-серое, зеленоватое, имеет не совсем правильные пропорции.
– А курица? – спросил Фаста.
– Ты хочешь курицу?
– Жареную.
– Увы. Придется тебе обойтись без курицы. Есть несколько яиц.
– Что ж, – грустно покивал Фаста, – я это предвидел. Просто забыл, что так и есть. Но от пирога я не отказываюсь. Пирог ведь не просто пирог?
– С яблоками.
– Да, – Фаста зажмурился, – я вижу, как мы его едим. Он на удивление неплох.
– Ты можешь чуть-чуть ничего не видеть? – спросила Унисса. – Мне надо закончить букет.
– Это очень сложно, но я попробую.
Фаста подобрался, сжался, прижал большие ладони к ушам. Рот его перекосился, бровь над правым глазом взлетела вверх.
– Я готов, – промычал он.
– Замри!
Тум-тум, тум-тум – заработали пальцы Униссы.
Эльга наблюдала, как дрожь пробегает по лицу Фасты, как оно подрагивает отдельными частями, то губой, то кончиком носа, то веком, как в каком-то непонятном напряжении начинают ходить под кожей мышцы и складки на лбу. Вот капелька пота побежала из-под спутанных волос к виску, вот нижняя губа отпала, обнажив мелко постукивающие желтые зубы.
Эльге сделалось страшно.
– Все! – сказала Унисса.
Пыль и кусочки листьев полетели с марбетты на пол. Облеченный в рамку букет покинул наклонное ложе.
– Ох!
Илокей Фаста сложился чуть ли не вдвое, потом разогнулся, хрустнул плечами и шеей. Лицо его расслабилось, обмякло, бровь опустилась. Несколько мгновений он сидел, привалившись к боковине оконной рамы. Дождь бил ему в спину.
– Я плохо вижу свою смерть, – услышала Эльга его тихий голос. – Она близко, но дальше, чем человек на коне.
– Ило, посмотри-ка.
Унисса повернула букет к Фасте.
– Это? – Илокей прищурился, потом осторожно спустил ноги с подоконника.
Он приблизился к букету бочком, неуверенно, опасливо, так же, как с Эльгиным человечком-кувшином, не дотрагиваясь, протянул ладонь.
– Интересно.
– Да, для легкости, – улыбнулась Унисса.
– Это я? – с удивлением спросил Фаста, принимая букет из рук мастера.
– Ты.
Фаста, хмыкнув, отставил доску на вытянутых руках, и Эльга увидела две половинки человеческого лица, сложенные из тонких серебристо-зеленых и желто-коричневых листьев. Половинки были непропорциональны – ольховая занимала большее пространство букета и, казалось, готовилась и вовсе выскочить за рамки.
Глаза – черника и слива, борода – ивовая прядь.
От лица веяло ненормальностью, безумием, сумасшествием не изображенного на букете человека, а самого мастера.
Ну кто делает разные глаза?
– Вот, смотри, ученица! – рассмеялся Фаста, поворачивая букет к Эльге. – Вот я, настоящий я! У тебя – не я, не живой, тяжелый. Здесь – легкий! Учись!
Он сунул доску в руки девочки.
– Но тут все неправильно, – сказала Эльга, рассматривая бегущие, перескакивающие с облепихи на ольху и меняющие цвет морщинки.
Фаста фыркнул.
– А я – правильный?
Он потащил из угла к скамьям обеденный стол. Пироги! Пироги! Пироги!
– Но как же…
Эльга не стала касаться листьев. Сумасшедший таращился с букета одним глазом и словно прищуривался другим.
– Мастер сам устанавливает правила, – произнесла Унисса, отставляя марбетту к стене. – Если он – мастер.
Она раскинула над столом белую скатерть. Фаста пританцовывал и стаскивал стулья, словно ожидались гости.
– У меня не много счастливых моментов, – проговорил он, встав на один из стульев, чтобы зажечь светильник на цепи под потолком, – этот – памятный, и, если честно, я уже год о нем мечтаю.
Фитиль светильника выпустил язычок розоватого пламени, и Фаста спрыгнул на пол. Унисса ушла на кухню.
– Для тебя, кстати, это тоже очень важный день, – сказал Фаста.
– Почему? – спросила Эльга.
– Не могу сказать.
– Боитесь? – прищурилась девочка.
– Нет, – мотнул косматой головой Фаста. – Я не могу сказать, потому что уже этого не сказал. Ты потом поймешь.
– Я и сейчас это понимаю, – сказала Эльга. – Для вас этот разговор уже был.
– Да, – грустно улыбнулся Фаста, – был. Очень много всего – было. Хотя оно еще только будет. Иногда в этом трудно ориентироваться. Знаешь что? – Он присел перед девочкой. – Я дарю тебе этот букет с правильным мной.
Эльга помолчала.
– Потому что так и должно быть? – спросила она.
– Потому что это уже произошло.
– И это все, что вы можете мне сказать?
Фаста неожиданно стал похож на свой букет – повернулся так, что розовый свет светильника лизнул лишь половину лица. Вторая половина спряталась, но, невидимая, словно бы разрослась благодаря беспорядочно торчащим пегим космам.
– Я хочу тебе сказать… Я хочу сказать… – Губы Илокея дрогнули. – Чтобы ты ничего не боялась, как бы тебе ни было страшно.
– Мне будет страшно? – тихо спросила Эльга.
Фаста кивнул.
– Но я выдержу?
– В каждом человеке есть граница, предел…
Фаста вздохнул, моргнул серьезными глазами (прищуренным черничным, большим сливовым) и выпрямился. Под стук и звяк, доносящиеся с кухни, он подошел к столу, провел ладонью над макушкой и повторил:
– Предел.
И расхохотался. А потом подпрыгнул, пытаясь задуть светильник. Только Эльге это совсем не показалось веселым.
– Ило, помоги, – позвала Унисса.
– Бегу!
Фаста едва не своротил косяк, не попав в проем, потом попал и исчез, со свистом втягивая воздух и массируя плечо. Шум и звон на кухне возросли в два, а то и в три раза. Бум-бам-трям. Шипела вода, попав на раскаленную печь.
Предел.
Эльга составила два букета – свой и мастера – вместе. Фаста, застывший на подоконнике, не был живым. Глиняный, бумажный, лиственный человечек. Фаста с лицом из двух разновеликих половинок подмигивал и раздвигал губы в улыбке. Смотришь в упор – не шевелится. Отворачиваешь голову, бросаешь взгляд искоса – уже не ты, а он изучает тебя.
Как так?
Эльга повела ладонью. Букет дышал в руку. Словно приоткрыли дверку, и легкая утренняя прохлада скользила между листьями, покалывая кожу.
Фаста смотрел насмешливо. Где, спрашиваешь, легкость? Она в твоей голове. И в твоих ногах. И повсюду.
Эльга вдруг обнаружила, что, оставаясь на месте, неосязаемая, невесомая, как пушинка, приподнимается вверх, к потолку, а потом скользит еще выше, сквозь брус и доски, и комнату второго этажа, вдоль обмазанной глиной трубы под крышу и – ах! – вырывается в небо.
От высоты покалывало кончики пальцев. Но страшно совершенно не было, потому что и высота, и лавка ощущались одновременно.
Светлая синь распахнулась перед Эльгой во все стороны.
Город Гуммин остался внизу, представляя собой серые, черные, желтые, светлые пятнышки крыш и прорехи улочек между ними. Скобкой вытянулся лекарский приход. Тонкой лентой разделил кварталы речной канал. Мгновение – и все это потерялось за облачным покровом, а вокруг заиграл, запел ветер.
Частицы воздуха закружили Эльгу, увлекая за собой. Выше, выше! Лети, девочка! Полыхнуло, рассыпалось сусальным золотом по покрову солнце.
– Эльга.
Эльга вздрогнула и стремительно вернулась с неба на лавку. Была ли там, вот вопрос. Пальцы вцепились в рамку – не оторвать.
– Садись к столу, – сказала Унисса.
– Да, мастер Мару.
Эльга оставила букет (жадные пальцы пришлось чуть ли не уговаривать) и пересела к тарелке, на которой дышал жаром кусок пирога.
– Горячий, – сказал Фаста, усаживаясь наискосок.
– Бери молоко, – сказала Унисса.
Эльга подтянула кружку.
– Мне тоже молока, если можно, – сказал Фаста. – В Гуммине хорошее молоко. А пиво как раз варят плохое.
Привстав, он приподнял кувшин и отхлебнул прямо из него.
– Ило, – с укоризной произнесла Унисса.
– Ой! – рассмеялся Фаста. – Проказничаю! А ты меня любишь! Любишь! Умница.
– Люблю, – сказала мастер.
– Представляешь? – обернулся к Эльге сумасшедший. – Кто я? Кто она? А человеку большего и не надо.
Он отхлебнул снова, поставил кувшин, но почему-то не сел.
– Иногда, – тихо сказал Фаста, – я вижу время после своей смерти. Это странное ощущение. Словно я пророс всюду и нахожусь везде. Словно глаза, как чирьи, выскочили по всему телу. Все чешется. – Он нахмурился и потянул носом. – А чем пахнет?
– Пирогом, – сказала Унисса.
– Да?
В этом возгласе было столько искреннего удивления, что Эльга рассмеялась.
– Это не смешно, – сказал Фаста. – Надо срочно что-то делать!
– Что? – спросила Эльга.
– Есть!
Фаста схватил свой кусок и умудрился целиком запихать его в рот. Щеки его округлились, по бороде проложил дорожку сладкий яблочный сироп.
– М-м-м, – замычал Фаста, тяжело ворочая челюстями.
– Не лопни! – фыркнула Унисса.
– Он видит будущее, – сказала Эльга. – Он уже не лопнул.
Фаста затрясся, беззвучно хохоча, и закивал.
Пирог был замечательный, вязкий и воздушный одновременно. Эльга кромсала его ложкой и глотала вместе с запахом. Очень хотелось взять его разламывающееся горячее тело руками, но она постеснялась. Яблочные дольки таяли во рту.
– Вкусно? – спросила Унисса.
– Очень!
Эльга языком слизнула каплю в уголке губы.
– Завтра набьешь по памяти.
– Ага. Яблоневый лист и медуница.
– И пшеничный колос, – сказала Унисса.
– А какая разница? – спросил Фаста, дожевав свой кусок.
Мастер, подавшись, толкнула его в плечо.
– Молчи уж!
– Молчу.
– Ешь!
Фаста округлил глаза.
– Еще?
Ах, это было незабываемо!
Эльга, смеясь, едва не клюнула носом остатки своего пирога. Кончик носа, кажется, даже сделался чуть-чуть влажным и сладким. Отпитое только что смешливое молоко тут же брызнуло через ноздри.
– Пыф-ф!
– Недурно.
Фаста, скосив глаз на Эльгу, глотнул из кувшина и, не выдержав, тоже прыснул с надутых щек. Белые молочные капли взлетели вверх и просыпались на него дождем.
– Вот вы свинтусы! – сказала Унисса, отодвигаясь от стола.
– Оно… само, – простонала Эльга.
С подбородка у нее капало.
– А то! – подтвердил Фаста, вытерев лицо рукавом. – Молоко коварно. Только наберешь в рот, оно – раз! – наружу.
Кивая, он заел свои слова новым куском пирога.
– Фа е фыфаве, – промычал он затем.
И это, видимо, означало: «так не выползет».
Заснула Эльга с ощущением праздника. Это ощущение, пахнущее сдобой, полное смеха, молока и разных глаз Илокея Фасты, поселилось где-то у сердца. Стоило его вспомнить, и перед внутренним взором возникали беленые стены дома мастера Криспа, учитель, марбетта, отодвинутая в угол, букеты повсюду и стол, накрытый скатертью.
Фаста все-таки был великим провидцем.
Когда на следующий день Эльга взялась набивать букет с пирогом, листья, выхватываемые пальцами, казалось, сами уже сочились праздником. Пшеничный колос, медуница, яблоня. Слой за слоем, лепесток ромашки – будто капля молока на оплывшей дольке.
Смешно.
Букет хотелось съесть. Целиком. Вместе с рамкой. Он дышал жаром и желанием. Унисса, посмотрев, сказала:
– Все, переходим к живому.
И лицо у нее сделалось такое, будто она еле сдерживается, чтобы не облизнуться.
– Молодец.
Эльга, конечно, расплакалась. Вопреки ожиданиям мастер не стала ее укорять. Видимо, повод был веский.

Зима выдалась малоснежной. Снег таился у ограды и – кучками, холмиками – лежал во дворе, среди коричневой травы. Длинной поперечной полосой его также намело на темную крышу лекарского прихода.
Выглянув однажды, Эльга удивилась – ей казалось, что вокруг все еще осень.
Удачные букеты занимали теперь целую стену комнаты на втором этаже – плошки, горшки, сыр, яблоки, плащи и окна.
Самые первые уже потихоньку меняли цвет и жухли.
Букет с пирогом Унисса повесила на кухне. Еще несколько творений ученицы удостоились почетных мест в углу большой комнаты.
Однажды им нанесла визит жена энгавра и унесла два букета. Один личный, сделанный мастером для детей. А второй – Эльгин, с аппетитным мясным окороком. Страшно подумать, но букет стоил дороже самого окорока.
Так у Эльги появились собственные деньги – десяток медных монеток.
Несколько раз они с Униссой выходили на рынок, покупали продукты и вещи, холсты и рамы. Несмотря на то что многие мужчины и женщины отстояли в очереди за работой мастера, люди все равно слегка сторонились Униссы. То ли из уважения, то ли побаивались.
– Здравствуйте, мастер, – кланялись они, расступаясь.
– Долгой жизни, – произносили вслед.
Унисса кивала молча. Эльга шагала за ней с большой корзиной. А вокруг вились, вились разговоры, сплетались в новости.
Эльга даже подумала как-нибудь набить такой букет, где в воздухе будут летать слова – пух и тонкие ивовые серебрящиеся листики на фоне сирени. И чтобы их можно было услышать, приблизив ухо.
– Говорят, снега в Дивьем Камне насыпало чуть ли не с холмом вровень.
– А в Терграме, слышали? Мне рассказали, кровь с неба капала. Ой, не к добру! Верный знак.
– Так тихо же. И на севере и на западе тихо.
– Это да, долгой жизни кранцвейлеру.
– Рыба! Рыба!
– А в Хеюне, что в Корроде, вырос хвост у мужика…
– Двух нашли, один еще скрывается…
– Эльга, не отставай, – сказала Унисса, на миг отвлекая от людского гомона.
– Да, мастер Мару.
Корзину повыше. Башмаками по булыжникам – звонче.
– Тангарийцев наконец разбили. К началу весны вроде как должны вернуться.
– А сумасшедший мастер?
– Говорят, бежал обратно в Серые Земли.
– Чтоб он там конец и нашел!
– Пирожки! С яйцом! С капустой!
– Капуста квашеная! Яйца!
– Как у нашего Савотта появилась вдруг работа! Он не сеет и не пашет, он седьмые сутки пляшет!
– Эльга! – окрикнула Унисса ученицу, застрявшую у лотка с бусами да зеркальцами.
– Да-да, мастер Мару!
Плыли мимо люди – шубы по подошву, мехом подбитые, воротники косматые, платки – крашеная шерсть, пояса – кожаные. Сыпался мелкий снежок, а сквозь него щурилось сонное зимнее солнце.

Во всякой вещи, скоро поняла Эльга, не надо искать суть, поскольку внутри ее нет. Хоть пялься лиственным зрением, хоть перемигивайся с ней изо дня в день.
Суть вещи – внешняя. Суть вещи в том, каким ты видишь ее предназначение и что ты в нее вкладываешь.
Скажем, нож.
Вложи в него (резеда и орешник) усталость натруженных рук, вкус хлебных крошек, стук доски, легкий пролет точила по изношенному клинку, изгиб детской свистульки, память свою вложи – и получишь чувство дома, светлую тень и далекий родной голос, зовущий тебя из распахнутого окна: «Эльга! Живо к столу!»
Живет в тебе другое – добавь калиновой ягоды, и почудится кровь, заполошное метание обезглавленной курицы, всплывет густой дух убоины. Мясные ряды, мертвые головы. Не нож, а смерть. Черный тополиный лист.
Страшно? Страшно!
В кружке храни жажду. В очаге – тепло. В оконной раме – ветер. Ну а в пироге, конечно, праздник. В свече – надежду. В платке – веселье. В листьях – осень.
Что набьешь, то и получишь.
Эльга сама себе удивлялась. Посмотрит на лукошко, и листья в букете, складываясь в плетеные бока, начинают пахнуть летом, зноем, звенят комарами, там травинка, здесь присохшая ягодка, раз! – и шелестит голосок: «Рыцек, Рыцек, пойдем в лес по малину».
А вода в собачьей миске, зыбью в мелкую ряску, принималась отражать пса, похожего на Кутыню, оставшегося в позабытом Подонье, ловила его ворчливое «боу-боу». Здесь он где-то, верный товарищ, обернись, поищи.
Ну-ка!
Жалко, с живым такое не проходило. Живое было непонятное, неухватываемое, и даже мухи или жучки имели скрытный слой, разглядеть который у Эльги не получалось. Вот хоть что ты делай!
Вроде набиваешь, стараешься, а выходит мертвое. То есть не мертвое, а не живое. Как Фаста на подоконнике.
Унисса смотрела на букеты ученицы, на воробьев и ворон, на телят, лошадей, неведомых зверей и щелкала пальцем по рамке:
– Чего не хватает?
– Жизни, – отвечала Эльга.
– Правильно. А почему?
– Не знаю.
– Подумай.
– Я не могу заглянуть в них, – сокрушалась Эльга.
– И что тебе мешает?
– Второй слой. Он прячется, и я набиваю не все листья.
– Хм. Может, ты смотришь не так?
Эльга вздыхала.
– Я, наверное, глупая.
– Может быть, – соглашалась Унисса.
В середине зимы, в самый лютовень, она принесла котенка.
– Вот, – сказала мастер, достав из-под теплой накидки серый комочек, – это теперь твой зверь. Ухаживай, смотри, каждый день набивай по букету.
– Дрожит, – сказала Эльга.
Котенок, расставив лапы, покачивался на столе. Он жалобно мяукнул, показав розовый язычок.
Эльга легла подбородком на столешницу. Глаза у котенка были светло-голубые. Над правым белело пятнышко.
Эльга поднесла пальцы к его мордочке.
– Налей ему молока, – сказала Унисса, отряхивая снег с плеч. – Только не на столе.
Она вышла и вернулась с корзинкой.
– Пусть он спит у тебя в комнате.
Котенок непонимающе таращился на пальцы. Эльга погладила его. Звереныш несмело переступил лапами и мяукнул снова.
– Что видишь? – спросила Унисса.
– Шигула, одуванчик, пастушье ушко. И горицвет.
– Пока достаточно.
Котенок был глуп, и Эльге пришлось несколько раз ткнуть его мордочкой в наполненное молоком блюдце. Когда дело пошло, она села рядом и долго рассматривала маленького подопечного лиственным зрением. Ей казалось, что сквозь неплотные, мягкие сочленения шигулы и одуванчика периодически проскакивают завитки иных листьев.
Не ушко, не горицвет.
– Иди сюда.
Она сгребла котенка в охапку. От него пахло молоком. Коготками он цеплялся за платье. В маленьком тельце постукивало сердечко.
Эльга коснулась пальцем розового носа.
– Поел?
Звереныш мяукнул.
Первый портрет котенка совсем не получился. Он пошел исследовать комнату, и у Эльги в попытках ухватить его движение листья серыми пятнами рассыпались по доске – здесь хвост, там лапа, там ухо.
Куда годится?
В конце концов она поймала котенка под лавкой и перенесла на постель.
– Лежи, – грозно сказал Эльга ему. – Не вздумай даже шевелиться.
Но помогло это ненадолго. Любопытный звереныш, вздернув короткий хвостик, полез к изголовью, к перу, торчащему из подушки. И тогда Эльга осыпала его листьями.
– Вот, играй.
Но котенок не проявил к липе, рябине и клену никакого интереса.
– Эй! – Эльга развернула его к себе. – Ты куда? Ты вообще можешь полежать спокойно?
Она опрокинула его на одеяло, тут же из складок мастеря невысокие стены.
– Лежи-лежи.
Котенок зевнул. Эльга погладила его, почесала между ушами, потеребила шею. Звереныш вытянул лапы и заурчал.
– Нравится, да? Вот и лежи.
Котенок открыл и закрыл глаза.
– Я назову тебя Рыцеком, вот, – сказала Эльга. – Ты понял? Ты теперь Рыцек. А Рыцек, между прочим, всегда меня слушался.
Котенок приоткрыл один глаз.
– Да-да, я нисколько не вру.
Шигула и одуванчик, растолкав остальных обитателей сака, прижались к пальцам. Эльга прищурилась. Что ж…
Букет номер два заершился листьями, из которых медленно проступила сонная мордочка Рыцека. Ухо, смявшееся о складку, изгиб маленькой пасти. Приоткрытый глаз. Он напомнил Эльге сумасшедший сливовый глаз Илокея Фаста.
В общих чертах – понятно. Дальше пошла мелкая работа с деталями.
Отборные листья ложились невесомой шерсткой, движения пальцев формировали мордочку и тонкие усы. Росчерк правильно подпиленного ногтя, отсекающего лишнее, походил на ход кривого меча в руках мастера боя.
Несколько раз Эльга прерывалась. Спускалась вниз за молоком. Готовила для Рыцека лоток с землей. Мыла руки. Пополняла сак листьями. Показывала недоделанный букет вошедшей Униссе.
– Неплохо, но… – Заправив в букет выбившееся пастушье ушко, мастер наклонила голову. – Ты видишь, Эльга?
– Да, мастер Мару.
Маленький Рыцек на доске был очень похож на настоящего котенка. Только все равно казался неживым.
Фигуркой кота. Изображением кота. Но не котом.
– Чего не хватает? – снова спросила Унисса.
– Листьев.
– Нет-нет, – улыбнулась мастер. – Я спрошу по-другому. Чего не хватает в тебе?
– Во мне?
– Да.
Эльга закусила губу.
– Мастерства?
– Подумай.
– Я плохо слышу листья.
– Возможно, но это не главное.
Унисса наклонилась и, приподняв Эльгин подбородок, долго смотрела ей в глаза. Жалобно мяукнул с кровати Рыцек, не зная, как спуститься.
– Наверное, ты все-таки глупая ученица, – сказала Унисса. – Но в тебе есть зачатки ума. Не дай им пропасть.
– Да, мастер Мару.
– Завтра – два букета.
– Да.
– А также убраться в листьевой, вымыть полы здесь и в коридоре и растопить печь.
Дни тянулись за днями.
Снаружи было холодно и пусто, но однажды завьюжило так, что в белой снежной хмари пропали и забор, и крыша прихода, и, казалось, весь белый свет. Эльга почти убедила себя в том, что дом оторвало от земли и несет в неведомые края.
Рыцек вполне освоился и бегал за Эльгой повсюду, изредка позволяя себе нападать на ее пятки. Р-р-мяу! Ему было хорошо, он пил молоко и играл с листьями. Он полюбил спать у Эльги в ногах, работая урчащей печкой. Правда, несколько раз его пришлось ткнуть мордочкой в лужицы на полу, но звереныш на удивление быстро понял, что свои дела нужно делать только в определенном месте.
Эльга даже подумала, что он умнее ее.
Букеты не получались. Никак. То есть это были великолепные букеты, в которых не было ничего, кроме листьев. Почему-то от букета с луком сразу тянуло в слезы, от рукавицы и шапки шло тепло, от крыльца с наледью веяло холодом.
А в букетном Рыцеке всего лишь рассыхались и отслаивались листья.
– Рыцек, не крутись!
Эльга злилась.
– Рыцек!
Она поддернула котенка за задние лапы. Мявкнув, передними он закогтил одеяло, заворачивая его вместе с собой.
– Ну что ж ты!
Эльга хлопнула его по серой спине. Одеяло не отцеплялось. Сак и доска, сложенные на краю постели, поехали вниз.
– Ай!
Пуф-ф! – россыпь листьев похоронила под собой неудавшийся букет. Кажется, даже дерево треснуло.
– Посмотри, что ты сделал!
Придерживая за шкирку, Эльга развернула котенка мордочкой к себе. Рыцек мяукнул и зажмурился от ладони над головой.
– Страшно?
Она поднесла его ближе. Сложив губы, девочка дунула зверенышу в мордочку. И получила царапину на подбородке.
– Да что с тобой!
Отброшенный котенок с мягким стуком исчез по ту сторону кровати. Даже мявк у него вышел совсем короткий.
– Дурак!
На пальце, проведенном под губой, осталась тонкая красная полоска.
– Ну-ка, иди сюда! – скомандовала Эльга. Она легла животом на разбросанные по одеялу листья. – Где ты там?
Злая, проворчали, ломаясь, листья. Тише, тише, хозяйка. Не ваше дело, ответила им Эльга, отбрасывая прилипал от пальцев.
– Рыцек!
Котенка на полу у кровати не было. Девочка свесилась вниз головой, осматривая углы комнатки и темноту под шкафом.
Пусто.
– Рыцек!
Она повернула голову – ага, дверь закрыта, значит, не убежал, где-то здесь.
– Я уже почти не сержусь, – сказала Эльга, заворачивая свешивающийся край одеяла. – Но ты тоже хорош! Как царапнул!
Сначала ей показалось, что и под кроватью никого нет, но потом в глубине, у дальней задней ножки, блеснули фонарики серо-голубых глаз.
Котенок жалобно мяукнул, будто надеялся, что его не найдут.
– Все, – протянула руку Эльга, – иди ко мне.
Но Рыцек, наоборот, попятился.
– А молока хочешь? Ай!
Эльга, кувыркнувшись, стукнулась о доски пола так, что звереныш под кроватью подпрыгнул от страха. Должно быть, ему показалось, что она сделала это нарочно, чтобы его испугать.
– Чуть шею не сломала, – пожаловалась Эльга, потирая ушибленное плечо.
– Мяу, – пожаловался Рыцек.
Эльга вздохнула.
– Да, я разозлилась, а ты не виноват. И я за это, видишь, получила синяк.
Она заползла под кровать и снова протянула к котенку руку. Несколько мгновений ожидания – и Рыцек ткнулся в кончики пальцев прохладным носом.
– Это мир? – спросила Эльга.
– Мяу! – ответил звереныш.
– Ну, пусть будет мяу.
Посмотрев искоса, она вдруг увидела под одуванчиком и шигулой нежные, розово-фиолетовые пятнышки вереска.

– Вереск? – спросила Унисса.
Эльга кивнула.
– Значит, он очень одинок, – сказала Унисса.
Она отступила от марбетты, на которой стоял свежий букет ученицы. Рыцек был намечен на нем тонким лиственным штрихом – изгиб спины, лапа, овал головы. Даже не полноценный букет, а торопливая, почти небрежная работа. Но – удивительно – казалось, что так вольно обозначенный котенок вот-вот обиженно мяукнет и, прыгнув, спрячется за доску. Крохотные цветы вереска там, где угадывались грудь и живот, придавали ему толику трогательной беззащитности.
Заведя руки за спину, Унисса прищурилась.
– Кое-что ты ухватила, – признала она.
– Не все?
– Нет. Это было бы слишком самонадеянно.
– Да, мастер Мару.
– В целом букет вполне заслуживает своего места на стене удачных работ. – Унисса присела перед Эльгой. – Если, конечно, ты поняла, почему Рыцек у тебя не получался раньше.
Она заглянула ученице в глаза.
– Я думаю, – не мигая, сказала Эльга, – это потому, что я тоже ударилась, как и он.
Мастер фыркнула.
– Ты уверена? Мне кажется, дело кое в чем другом.
– Я разозлилась.
Унисса вздохнула.
– И злость тебе помогла?
Поднявшись, она слегка распушила кончик лиственного кошачьего уха на букете.
– Нет, я… – Эльга потупилась и затеребила складку на платье. – Я очень испугалась за Рыцека. А потом вдруг увидела второй слой.
– Это теплее.
– Что я за него испугалась?
– Не что, а почему ты за него испугалась.
– Потому что он был маленький и слабый, – сказала Эльга.
– И все? – с улыбкой спросила Унисса.
– Потому что я его люблю.
– Вот, – мастер наклонилась к ученице и прижала пахнущий листьями палец к ее носу, – запомни, Эльга Галкава, в чем здесь дело. Увидеть суть животного или птицы, любого зверя и жучка можно, только преисполнившись к ним любви. Поняла? Тогда они откроются тебе. Тогда все откроется тебе.
– Да, мастер Мару.

Любить Рыцека было очень легко.
Он был веселый и проказливый. Он играл с листьями, и боялся мышей, и смешно подскакивал, когда под полом или в стене рядом с ним раздавалось шуршание. По ночам он бродил по дому, и как у него получалось не столкнуться с мышиным выводком, оставалось загадкой. Возможно, было заключено мировое соглашение с разграничением территорий.
Скоро Рыцек подрос, и к плошке с молоком Эльге теперь приходилось подкладывать кусочки мяса или рыбы. Впрочем, пирогом с капустой и яйцом котенок тоже не брезговал. Но выедал в основном мякоть начинки.
Букеты с ним заполнили Эльгину комнату наверху, теснились в углах и в полном паутины чулане, сменяя букеты с посудой и вещами. Везде Рыцек был живой, везде грозил выпрыгнуть, мяукнуть, заурчать, неожиданно царапнуть за пятку.
Глаза множества Рыцеков мягко светились во тьме.
А вот любить жуков или ворону, взявшую привычку каркать по утрам с ветвей липы, оказалось не так просто. Как вот полюбить того же паука, если он противный? Или лису, когда она у тебя кур передушила? Хотя лиса еще ничего, она красивая. А если какого-нибудь барана, у которого глаза стеклянные и пустые?
Зайца еще успей полюбить – бросишь взгляд на букет, а его уже и след простыл. Из чего он, какая у него суть – неведомо.
Эльге казалось, что нельзя любить всех. Во всяком случае, нельзя всех любить одинаково. Унисса на это только скептически выгибала бровь.
Зима близилась к концу. Поленница уменьшалась в размерах. В солнечные деньки снег подтаивал, и из-под него сочилась вода. Под скамейкой у дома образовалась скользкая лужица. Кое-где на земляных пятачках уже проклевывались бледные травинки.
Унисса ходила по окрестным местечкам, оставляя Эльгу одну. Иногда она возвращалась только на следующий день. Эльга пыталась набивать букеты с ворон, белок и собак. Горожане часто видели ее на окраинах Гуммина с дощечками и непременным мешком. Дети звали ее играть в снежки и кататься с горки, но Эльга отказывалась.
Листья и то, что они открывают, занимало ее неизмеримо больше.
– Поиграй со сверстницами-то, – сказала ей одна сердобольная старушка.
– Не могу, – ответила Эльга.
– Почему? – удивилась старушка, кутаясь в подбитую мехом накидку. – Мастер твой запрещает?
– Нет, – улыбнулась Эльга. – Я сама так хочу.
– Оно, конечно, хорошо. Только где ж это видано, чтобы ребенок все свое время за работой проводил?
– Мне не скучно.
– Ну-ну. Неправильно это.
Потоптавшись вокруг Эльги, старушка (березовый лист и редкая, южная шелковица) ретировалась в дом, но потом еще долго в беспокойстве выглядывала в окошко, наблюдая за сидящей на чурбачке девочкой.
Иногда Эльга вместо животных и птиц набивала пейзажи.
Для таких букетов главное было – увидеть красоту. В красоте состояла суть всякого места. Эльга вычислила это сама. Причем красота могла быть и мрачной, и даже пугающей, как ночной лес или полынья в озере, проломленная повозкой.
Обычно Эльга переносила на дощечки снежные поля и ограды, далекие домики и дымы, уходящие в небо. Рядками ложилась серебристая ива, желтым ольховым листом проступало солнце, в веточках можжевельника густел лес.
От букетов веяло спокойствием и свежестью. Казалось, свежесть можно даже вдохнуть, если поднести дощечку достаточно близко.
Следующими после Рыцека очень хорошо получались лошади.
Эльга ходила к торговой площади, где на задах, у самой городской стены размещались склады и большая конюшня. Ее пускали внутрь, и там, в запахах сена и навоза, она забиралась на высокий запорный брус, как на лавку, устраивала сбоку сак, втыкала в расщелины запасные дощечки и под свет, сочащийся из окошек под крышей, принималась за работу.
Конюх и мальчишки, ему помогающие, наблюдая ее на брусе, будто на жердочке, прозвали ее птичкой. Хотя для птички она была уже великовата.
– Ну я же Галкава, – сказала им Эльга, – это означает «птичье дерево». Так что ничего удивительного.
Не любить лошадей было нельзя. Они казались Эльге усталыми силачами, безропотно согласившимися на служение людям. Она смотрела, как их расседлывают и моют, как отводят в стойла, как кормят яблоками и подсоленными хлебными корками, расчесывают, накладывают лепешки пахучей мази на натертые или искусанные места. Бока их подрагивали, копыта постукивали о крепкий пол.
Сутью лошадей были клевер, овес, луговая трава, часто – ромашки.
Они и получались у Эльги большей частью усталые и мудрые. С безмолвным вопросом в фиалковых или ореховых глазах.
Мальчишки за букеты чуть ли не дрались. Конюх же взял всего одну дощечку, где Эльга изобразила веселую кобылку по имени Марра.
Часто Эльге приходилось заменять отсутствующие в саке листья более-менее подходящими, но букеты от этого не становились хуже. Что, конечно, было странно. Неужели это мастерство так выросло, что позволяло вольно обращаться с набивкой?
Когда Эльга спросила об этом Униссу, та просто пожала плечами и выбросила дощечки в печь.
– Зачем? – вскрикнула Эльга.
Она едва не кинулась в огонь сама. Слезы брызнули из глаз. Листья жалобно потрескивали в жаркой печной пасти: спаси, спаси!
– Мастер Мару!
– Эльга!
Унисса поставила ученицу на ноги и встряхнула. Лиственное крошево, будто пепел, посыпалось под ноги.
– Запомни, – сказала она ей. – Это обманное мастерство. Когда меняешь один лист другим, вроде бы ничего не происходит. Иногда изображение даже кажется ярче, живее. Но на самом деле так в твои букеты заползает ложь. Понимаешь? Только грандаль, наверное, может набить букет из любого листа, и тот будет правдой. Поняла?
Эльга всхлипнула и кивнула.
– Да, мастер Мару.
– Так можно навсегда потерять мастерство. Ложь из пальцев проползет в душу, и ты перестанешь видеть мир таким, какой он есть.
– А каким буду видеть?
– Искаженным. Мертвым. И останется у тебя одна дорога – в Серые Земли.
– Почему?
Унисса вздохнула.
– Потому что ты начнешь видеть красоту в пепле и гари. Тебе станет тошно находиться среди живых людей, и ты предпочтешь мертвых.

В конце зимы их снова навестил Фаста, исхудавший и грязный, поделившийся с Эльгой горстью крохотных орешков.
– Возвращаются! – со значением произнес он.
– Кто? – спросила Эльга, раскусывая орешек.
Фаста хмыкнул и прошелся перед углом с букетами, забравшимися уже и под потолок, постоял у одного Рыцека, у другого, потом показал пальцем:
– Мне такого же набейте.
– Берите любого, – предложила Эльга.
– Да? – недоверчиво спросил Фаста. – Это твои?
– Ее, – подтвердила Унисса.
– Тогда возьму. – Илокей потянулся сначала к одному букету, передумал и снял дощечку поменьше. – Друга в путешествиях не хватает, – сказал он, оглаживая лиственного Рыцека. – А так всегда со мной будет. Дырочку просверлю, на шею повешу. Пусть теребит, пусть мурлычет. Все не одиноко.
Фаста солнечно улыбнулся.
– А кто возвращается? – снова спросила Эльга.
– Воины. – Фаста угостился своим же орешком с ее ладони. – Боевые мастера с учениками. Тангарийцев разбили? Разбили. Сумасшедшего мастера за перевал прогнали? Прогнали. Чего б не вернуться?
– А когда?
Фаста посмотрел на ученицу.
– Так вчера. Я их обогнал.
– Все, Ило, пойдем мыться, – потянула его в кухню Унисса. – Вода греется. И белье твое надо основательно постирать и заштопать.
– Ты хитрая, – сказал Фаста, давая себя увлечь. – Не вчера, завтра, – махнул он букетом Эльге, пропадая в коридоре.
– Мяу?
Эльге на мгновение показалось, что кот с дощечки подал голос. Но затем в ногу ей толкнулся живой Рыцек и вопросительно поднял мордочку.
– Ах, это ты!
– Мяу?

На следующий день к полудню, казалось, весь Гуммин высыпал из домов наружу.
Унисса и Эльга по узким улочкам кое-как пробрались на площадь перед домом энгавра и зданием городского управления, но в первый и даже во второй ряд им пробиться не удалось. Горожане стояли плотной, чуть ли не каменной стеной.
Впрочем, такое творилось не только перед площадью, но и на всем пути от северных ворот.
Сыпал мелкий, тающий в воздухе снежок. На длинных древках полоскались флажки Края. Городской кафаликс в непременном колпаке надрывал горло.
– …рои! – кое-как улавливала Эльга. – …разились и победили!..лаву кранцвейлера…
Когда кафаликс умолкал, вступали барабаны. Бум-бум-бум!
– …одня мы встречаем…
Толпа внезапно заволновалась, вспыхнул и разросся, прокатился поверх голов и шапок шорох, шепот: «Идут! Идут!»
– …аших мастеров!
Эльге было обидно.
Когда движение, шум и голоса потекли от северных ворот, даже на цыпочках она не видела ничего. Не считать же чем-то пестрые пятна, на мгновение возникающие в кривых прорехах, появляющихся между стоящими? Это даже не мастера могли быть, а толпа на противоположной стороне мостовой.
А вдруг там Рыцек?
Она попыталась втиснуться между пышной горожанкой в косматой шубе и подмастерьем в теплой куртке, но ее без церемоний за шиворот, за сак, едва не за волосы, оттащили назад.
– Ай!
– Эльга!
Унисса выдернула ее из третьего ряда, взяла за руку. Прижимаясь к стенам домов, они двинулись от площади. Какой-то мужик, пахнущий пивом и луком, едва не зашиб Эльгу раскладной лестницей, которую ему приспичило нести именно в этот момент.
– Прощу прощения!
– Куда? – с отчаянием шептала Эльга, пока Унисса все дальше уводила ее от места, где боевые мастера примут награды из рук энгавра.
Барабаны рокотали – ба-ба-ба-ба!
– Сейчас.
Они добрались до широкой арки, в бесснежной глубине которой у закрытых ворот темнели пустые и рассохшиеся бочки из-под солонины.
– Фу! – Эльга зажала нос от гнилостного запаха.
– Помоги. – Унисса попыталась сдвинуть одну из бочек.
– Зачем?
– Мастеров увидеть хочешь?
Эльга кивнула.
– Перевернем, выкатим – встанешь на бочку, – сказала Унисса.
– Ой, да!
Эльга вслед за мастером уперлась ладонями в темный бок. Дерево было скользким и жирным. Вместе они расшатали и опрокинули одну из пузатых товарок. Внутри бочки что-то треснуло, она вздрогнула, но покатилась к выходу, стоило ее подтолкнуть.
– Сюда.
Унисса ловко завернула бочку, и они, тяжело дыша от усилий, поставили ее вверх дном. Барабаны сменили песню. Теперь они звучали: бум-бум-ба! Бум-бум-ба! Толпа заволновалась и разразилась криками.
Уже рядом!
– Забирайся!
Упрашивать Эльгу не пришлось. Она уцепилась за неровную кладку стены, краешком ботинка нашла опору – выгиб обруча и, оттолкнувшись вверх, очутилась на бочке. Донце скрипнуло, но выдержало.
– Видно? – спросила Унисса.
Эльга выпрямилась.
– Да, мастер Мару!
Красота!
Поверх голов темнела мостовая и покачивался тесный ряд горожан на той ее стороне.
Знаменосцы и почетное сопровождение из городской охраны уже прошли к площади, в легком изгибе пропали их крашеные шерстяные плащи.
– О-о-о! – взревела толпа показавшимся победителям. – А-а-а!
– Ёрпыль-гон! – закричала Эльга.
Ей жутко хотелось помахать рукой, но бочка и так угрожающе потрескивала.
– Рыцек!
Мастера с учениками и воины шли неторопливо, устало. Их было не так уж и много, около полусотни, и Эльга подумала, что это просто те, кто уходил воевать с тангарийцами из здешних мест или наделов, расположенных еще дальше от центра Края.
Шли они нестройно, островками вокруг мастеров, в полушубках и куртках, подбитых собачьим мехом, в островерхих шапках и штанах, заправленных в сапоги. Кто-то улыбался, кто-то находил в себе силы приветственно поднять руку. Эльга вдруг поняла, что они едва держатся на ногах.
– Слава! Слава! – заголосила толпа.
Вверх и на головы победителям полетело пшено. Словно не тающий, твердый снег. Разглядеть Рыцека среди бредущих к площади было невозможно.
– Рыцек!
Как тут перекричишь толпу? Только горло надорвешь. Его уже покалывает острыми иголочками изнутри.
– Рыцек! Это я – Эльга!
Эльга вытянулась, чтобы Рыцек заметил ее, стоящую на бочке. Только никто не смотрел в ее сторону.
Может, Рыцека и нет здесь?
– Мастер Мару, – едва не прорыдала Эльга, – он не слышит.
Унисса подняла глаза на ученицу.
– Тебе он так нужен? – спросила она.
В руках у нее была доска, на которую мастер почти не глядя бросала листья. Колено поддерживало доску снизу, а пальцы набивали пестрый букет, с Эльгиной высоты перевернутый и неузнаваемый рисунок.
– Да!
– А помнишь, я показывала тебе донжахин? – спросила Унисса. – Красный, лапчатый.
– Друг-приятель?
– Конечно.
– Но как мне его использовать?
– Шепни имя и пусти по ветру, – сказала Унисса и уткнулась в букет.
Эльга поспешно сунула руку в сак. Донжахин, донжахин, миленький!
Последние воины брели мимо. Пшено желтело на мостовой. Толпа смыкалась в отдалении и тоже медленно подвигалась к площади.
Барабаны рокотали. Ветер доносил запахи дыма.
Ну же! Где ты там? Руку – глубже. Донжахин снулой рыбкой толкнулся в пальцы. Почти завял. Эльга поднесла его к губам.
– Рыцек, – прошептала она и, вытянув руку, отпустила листок с ладони.
Темно-красный друг-приятель кувыркнулся в воздухе и, вихляя, полетел над головами к проходящим воинам и мастерам боя. Его дернуло в одну сторону, в другую, занесло вперед, и Эльга во все глаза следила за ним, чтобы не пропустить, куда он упадет.
Ах! Лист спикировал вниз, к группе из пяти человек, чуть ли не на грудь к долговязому воину, несущему в руке короткий округлый щит. Воин поймал донжахин, поднес к лицу и вдруг повернул голову прямо туда, где стояла на бочке Эльга.
– Рыцек!
Увидел!
Девочка бешено замахала рукой, но тут опять понеслось:
– Слава! Слава!
От ворот наплыла толпа, держась от бойцов на расстоянии десятка шагов, не больше. Многие кричали что-то радостное и воинственное. Они казались преследователями или погонщиками в пестрых одеждах.
– Рыцек!
Донжахин, зажатый в кулаке, на крик Эльги взмыл вверх, но сразу пропал. Толпа набухла, и под ее весом, возгласами, пшеном победители тангарийцев протиснулись в поворот.
Несколько мгновений – и мостовая оказалась пуста. Лежали в пшене потерянные и затоптанные шапки.
Эльга спрыгнула с бочки.
– Мастер Мару, нам надо идти на площадь!
– Зачем? – спросила Унисса.
– Там – Рыцек!
– Ты хочешь найти его там?
Унисса медленным, раздумчивым движением нанесла последний штрих и посмотрела на ученицу поверх букета.
– Да! – выпалила Эльга, которой только нерешительность мастера мешала умчаться за всей толпой.
– Ох, – вздохнула Унисса, – влюбленные ученицы почему-то удивительно глупы.
Эльга вспыхнула.
– Я вовсе… Мы просто оба из Подонья!
– Видел он тебя где? – улыбнулась мастер.
– Здесь, на бочке.
– Значит, если в твоем Рыцеке имеется чуточку больше ума, чем у тебя, искать тебя он будет здесь. Как думаешь?
– Да, мастер Мару, – краснея, признала Эльга.
– Тогда ждем?
– Да.
С площади доносилось барабанное бум-ба-ба. На мостовую налетели пичужки и, опасливо поглядывая на людей, принялись шумно клевать пшено. Три ворона вышагивали в отдалении. Им, впрочем, тоже на прокорм хватало.
– Посмотри-ка, – сказала Унисса и повернула букет к ученице.
На доске в сплетении листьев ольхи и дуба, смотря под ноги, брели усталые герои, и только один смотрел вдаль. Еще один поднял руку. В груди героев рдела рябина. Раны? Или сердца? Эльга внезапно осознала, что победа этим людям досталась очень нелегко, что они потеряли многих друзей и праздник в Гуммине – для них вовсе не праздник.
Но как?
– Мастер Мару, – сказала Эльга, – вы же не видели, как они шли.
– Смотреть ведь можно не только глазами, – сказала Унисса. – Необходимо лишь правильно настроиться, чтобы увидеть.
– Как с животными?
– Почти.
Пичужки, осмелев, все ближе подбирались к людям.
– Ну-ка, – вытянула шею Унисса, – это не твой Рыцек там идет?
– Где?
Эльга повернула голову.
У загиба к площади возникла долговязая фигура и медленно, чуть прихрамывая, пошла к ним, касаясь стен ладонью.
– Он!
Унисса спрятала букет в широкую сумку.
– Тогда беги, – сказала она.
– Подержите? – Эльга стянула сак через голову.
– Подержу.
Сначала Эльга шла, но через десяток шагов не выдержала и побежала навстречу неторопливому силуэту.
За те восемь, почти девять месяцев, что они не виделись, Рыцек вытянулся и раздался в плечах. От белобрысого егозы, которого знала Эльга, казалось, остался лишь клок торчащих из-под шапки выгоревших волос да светлые глаза. Губы обветрились, кожу на огрубевшем лице украсили царапины и свежий, едва заживший шрам, змеящийся от уха по челюсти к подбородку.
– Рыцек.
Добежав, Эльга остановилась напротив, не совсем понимая, можно ли бросаться когда-то жившему за соседским забором мальчишке на шею.
– Эльга!
Рыцек улыбнулся и распахнул руки для объятий.
Момент радости был всепоглощающий, оглушающий и сладкий. Не хотелось ничего, хотелось лишь чувствовать Рыцека, виснуть на нем, ощущать, какой он сильный, родной, близкий. Это было какое-то совершенно запредельное счастье. Колючая куртка, кисло пахнущий мех, глаза, руки.
– Рыцек!
Ничего больше.
Ну, может, чуть-чуть еще хотелось отстраниться и набить это счастье в букет. Хрупкое, как прозрачные лепестки подснежника. Полное ивового ожидания. Жгучее, как крапивный лист. Переменно-ольховое. Острое, как речной осот.
Но нет, нет, лучше просто стоять, уткнувшись в грубую шерсть куртки.
– Рыцек.

Рыцек был, наверное, голоднее самой Матушки-Утробы.
– Ты что, с зимы не ел, что ли? – спросила его Эльга, наблюдая, как в Рыцековом горле несмотря на худобу один за другим исчезают огроменные куски пирога и толстые, жирные ломти разогретого в печи мяса.
Рыцек, не имея возможности ответить, урчал.
У него были кривые, обломанные ногти и потрескавшаяся, местами съежившаяся, будто от огня, кожа на тыльной стороне ладоней.
Куртка и рубаха его оказались настолько истрепанными и грязными, что Унисса без разговоров вынесла их в яму на заднем дворе, чтобы сжечь потом вместе с неудачными, выцветшими букетами. Штаны мастер пожалела, но, кажется, только из-за того, что замены им не было. Из запасов мастера Криспа Рыцеку досталась плотная суконная поддевка и овчинная безрукавка. Они, конечно, были слегка лежалыми, задубелыми, но Унисса их предварительно отбила палкой и отогрела у печи.
Рыцеку шло.
Эльге было жутко от того, какой он тощий. Кожа да кости. Волосы отросли, стоят колтуном. О чем только его мастер думает? Что это за мастер, у которого ученики вот-вот с голоду помрут?
– Молока? – спросила она.
Рыцек кивнул и торопливо допил остатки в кружке, чтобы Эльга налила снова. Кот Рыцек терся у ног, требуя, чтобы и ему перепало.
– На. – Эльга бросила ему крохотный кусочек мяса.
Горела лампа под потолком. Дышали теплом отдушины. Унисса сидела за марбеттой, рассыпала и укладывала листья, тихо постукивала пальцами – туп-туп. Там со всей определенностью медленно рождался еще один Рыцек, букетный, лиственный, почти живой. Эльга уже чувствовала к работе мастера ревнивое раздражение.
– Долго без еды? – спросила Унисса.
Рыцек кивнул.
– Пять дней. Потравлено там все, – сказал он, со вздохом рассматривая остатки пирога на блюде. – Вся скотина и хлеб. Нельзя было есть.
– Странные люди. Сами-то что потом?
– Мастер у них сумасшедший был.
– Мастер боя?
– Там не поймешь, что за мастер. – Рыцек уплыл глазами куда-то далеко, наверное, под тангарийское небо. – Сам в битву не лез, но все за него бились, будто ученики за учителя. Когда он командовал, мы редко побеждали.
Унисса задумалась.
– Но в конце концов вы победили?
– Нас просто больше было. Кранцвейлер три раза резервы присылал. Я вот с мастером Изори во втором резерве шел. Мы всю осень по степям и кумханам сумасшедшего мастера гоняли, когда даже тангарийские эрцгавры мира запросили. Тот и придумал тогда припасы и скотину травить всем назло. За зиму у него войско до кемера обмелело, и то, наверное, много, три дюжины мечей от силы у него было. Он сначала петлял у отрогов, а потом захотел по зимнему перевалу в Серые Земли прорваться, туда бы уж мы точно за ним не пошли, только и мастер Изори тоже так думал или, вернее, предугадал.
Рыцек вздохнул. Не глядя ни на Эльгу, ни на Униссу, застывшую у марбетты с прямой спиной, он взял последний кусок пирога. Глаза его неожиданно наполнились слезами.
– Рыцек! – полная жалости, кинулась к нему Эльга.
– Не надо!
Рука с пирогом вытянулась ей навстречу.
Движение было отточенным, острым. Вот не будь пирога, можно было подумать, что Рыцек может сделать Эльге что-то плохое в этот момент. Впрочем, и с пирогом… Говорят же, что для мастера боя оружием является даже бабочка.
Эльга растерялась.
– Рыцек.
– Все хорошо. Только не подходи.
Рыцек отвернулся, нырнул глазами к плечу, но рука так и осталась предупредительно вытянута. Даже не дрожала. На запястье, чуть повыше, краснела печать мастера. Нож и две скрещенные стрелы.
– Там что-то случилось? – спросила от марбетты Унисса.
Эльга села на место, и Рыцек опустил руку.
– Да. Мастер Изори вместе с десятью воинами отправился в обход, а мы должны были гнать сумасшедшего мастера прямо на него. Мы и гнали. Нас было около сотни, два кемера, то есть четыре мастера, воины и ученики. За какой-то деревушкой, в холмах, они дали нам последний бой. У них были сильные бойцы, и мы потеряли около двух дюжин…
– Ты убивал? – спросила Эльга.
Рыцек кивнул.
– Это то, чему учат. То, что показывал в Подонье мастер Изори, – больше забава, баловство, рассчитанное на мальчишек. Мастерство – другое, и победа часто означает смерть врага. Только сумасшедший мастер все равно ускользнул от нас. Мы встали там лагерем, надеясь, что мастер Изори поймает его. Но ни он и никто из ушедших с ним воинов не вернулись ни ночью, ни на следующее утро. Мы пошли искать и нашли их.
– Мертвых? – спросила Унисса.
– Мертвых.
– И мастера боя Изори?
– Да. – Рыцек положил кусок пирога обратно на блюдо. – Они просто лежали в низинке, будто их всех поразила молния. Только никаких ран и опаленной кожи не было. Просто…
Он судорожно втянул воздух через ноздри.
Эльга вдруг увидела его совсем взрослым, пережившим невыразимо больше, чем она, огрубевшим, суровым мальчишкой, внутри которого кипела боль потери. Клен, одуванчик, луковые перья. Не надо было даже лиственного зрения.
Клен, одуванчик…
Я вижу его и так, с удивлением обнаружила Эльга. Вижу всего. Первый слой. Второй слой. Вяз и дуб. И немножко яблони. Потом – клен…
Это потому, что я его люблю?
Она посмотрела на Рыцека, который допил молоко и поднялся, кутаясь в безрукавку.
– Я, наверное, пойду, – сказал он.
– Куда? – спросили одновременно и Эльга, и Унисса.
– К своим.
– Думаю, это может подождать до завтра, – мягко сказала мастер. – Сколько ты спал в последние дни?
– Не знаю, – глухо ответил Рыцек. – Мало.
– Эльга тебе сейчас постелет, – сказала Унисса.
– Да, мастер Мару!
Эльга взлетела по лестнице на второй этаж. Соседняя комнатка. Где простыня? Где одеяло? Ага! Вот! Рыцек, брысь! Это для другого Рыцека. Ты-то что здесь себе нашел? Раскрыть окошко, вытряхнуть пыль. Мышей нет? Нет.
Она чихнула, перевернула хрустящий соломой тюфяк, заправила простыню. Ой! – поймала себя на том, что сидит и гладит-разглаживает складки. Что в голове? Листья шуршат. Ветер играет. Дурочка, о чем думаешь?
А ни о чем!
– Все готово! – Эльга, чуть ли не задыхаясь, через две, через три ступеньки спустилась вниз.
Рыцек стоял у стены с букетами. Сначала у мудрой лошади с сиреневыми глазами, потом, сделав шаг, у жадного ворона с черными ольховыми перьями.
– Это твое? – спросил он, повернув голову. – Твое мастерство?
– Да.
Эльга подошла ближе. Каким-то образом она чувствовала, как в Рыцеке листом папоротника прорастает восхищенное удивление, как недавнее жуткое прошлое слегка разжимает хватку на его сердце и сквозь него неуверенно – медуницей, репейником – пробивается детский восторг.
– Я еще плохо умею, – сказала Эльга.
– Они как живые, – выдохнул Рыцек и, наклонившись, прошептал: – Лошадь слева мне сказала, что все пройдет.
– Это пожившая лошадь.
– Умная?
– Еще бы!
– А ворон?
– Ворон старше. Он тебе тоже что-то говорит?
– Ничего, – сказал Рыцек. – Ждет момента, чтобы клюнуть.
Эльга фыркнула.
– Это только так кажется.
Она оглянулась на мастера, но Униссы за марбеттой не оказалось.
– У тебя хорошие портреты получаются, – сказал Рыцек, разглядывая многочисленных котят на букетах под потолком.
– Учусь.
– И все – из листьев?
– Да.
– Не понимаю, как это возможно.
– Ну, это не просто, – сказала Эльга, набивая себе цену. – Зато у меня окорок купили. И два пирога!
– Ты печешь? – удивился Рыцек.
– Нет, в букетах!
– Из листьев? – уточнил непонятливый Рыцек.
– Да.
– Ёрпыль-гон! Окорок из листьев и два пирога из листьев?
Эльга кивнула.
– Я думаю, что для аппетита.
Рыцек расхохотался.
– Не переплатили?
– Нет!
Эльга обидчиво отвернулась.
– Прости. – Рыцек коснулся ее плеча. – Я, наверное, чего-то не понимаю. Это же про листья, да? Не про настоящие…
– Ты – дурак! – выкрикнула Эльга.
Рыцек вздохнул.
– То же самое мне говорил мастер Изори.
– И правильно!
– Не злись, – виновато сказал Рыцек и скуляще зевнул. – Я просто ничего не соображаю. Я даже не знаю, что со мной будет дальше.
– Пойдем!
Эльга взяла Рыцека за руку и повела его наверх, в комнату с приготовленной постелью. По пути он несколько раз запнулся.
– Прости.
Улыбка его сделалась совсем мягкой, сонной.
– Ложись.
– Сюда?
Он плюхнулся на тюфяк, через голову снимая поддевку вместе с безрукавкой.
– Укройся. – Эльга набросила на него лоскутное одеяло.
Рыцек натянул его до подбородка, повернулся на бок и, по-детски сворачиваясь калачиком, поджал ноги.
– Долгой жизни, – сказал он уже с закрытыми глазами.
– Добрых снов.
Рыцек заснул сразу же. Эльга посидела на стуле рядом, разглядывая его усталое лицо, царапины и шрам, и вздрогнула, когда внизу нарочито громко хлопнула дверь. Она тихо вышла из комнаты и спустилась вниз.
Мастер на пороге встряхивала полушубок. Рядом с ней вился кот, облизываясь на завернутую в тряпицу и перевязанную тесьмой куриную тушку.
– Как Рыцек? – спросила Унисса.
– Спит.
– Ну и хорошо.
Мастер отнесла курицу на кухню. Эльга принялась убирать со стола – кружки в миски, миски на блюдо. Крошек почти не было – Рыцек все подобрал.
В кухонной печи потрескивали поленья. В чугунке бурлила вода. Унисса разделывала курицу, награждая четвероногого Рыцека требухой.
Эльга составила грязную посуду к наполненной водой кадке.
– Рыцек – неплохой парень, – сказала Унисса. – Но у вас ничего не получится.
Эльга вспыхнула.
– Я вовсе об этом и не думала!
Мастер вздохнула.
– Все равно. Люди, выбравшие мастерство, не самые счастливые люди. Оно гонит их, как листья по ветру, по чужим домам. А семья – это свой дом.
Эльга с шумом погрузила в воду одну из мисок.
– Ну и что? У вас же дом есть!
– Дом есть, а семья? Нет, у каждого мастера его единственной семьей являются ученики.
Бумс!
Унисса ножом отделила от курицы крылья. Со следующим ударом птица распалась на две половинки.
Бумс!
– А я у вас первая ученица? – спросила Эльга, смывая жир с шершавых глиняных стенок.
– Первая. И, скорее всего, последняя.
– Почему?
– У мастеров листьев – редкое, уходящее мастерство. Видимо, мало кому интересное. Я пять лет ходила по краю, прежде чем нашла тебя. Может быть, ты станешь последним мастером.
– А других разве нет?
– Не знаю. Я не видела. Может, где-то в Элемхоме или Саатуре есть, но сомневаюсь.
Унисса отправила в горшок порубленную курицу.
– Но это неправильно! – запротестовала Эльга. – Мы же спасли Дивий Камень! Вызвали дождь! Люди стоят за букетами…
Унисса улыбнулась.
– Значит, на твой век работы хватит. Кстати, ты сегодня еще ничего не сделала. А твои пальцы должны иметь дело с листьями каждый день.
– Они – страшные ворчуны.
– Кто?
– Дубовые, осиновые. Вообще все. То им не то, это им не это, пальцы им холодные, а руки медленные.
– Ты ворчишь как они.
Эльга фыркнула.
– Вовсе нет!
Унисса поставила горшок в печь.
– Может, тебе стоит набить Рыцека?
– Кота?
– Нет.
Эльга покраснела.
– Ой, я как-то… Я же раньше никогда…
– Возможно, пора попробовать. Ты быстро все схватываешь. Поверь. Мое обучение шло куда как медленнее.
– Почему?
– Наверное, я была глупее тебя.
– А людей тоже, как животных, надо любить, чтобы они получились?
Они перешли в комнату, и Унисса подошла к марбетте.
– Вот ты мне и скажешь.
Эльга покраснела еще больше.
– Я просто… Я его вижу.
– Кого? Рыцека?
Девочка кивнула.
– Оба слоя?
– Вяз, дуб, – стала перечислять Эльга, – яблоня, клен, одуванчик, лук.
– Так?
Унисса повернула марбетту.
Рыцек исподлобья взглянул на Эльгу с доски. Он был и вяз, и дуб, и клен жилкой дрожал на шее, и одуванчик желтел под горлом. Но все это сочеталось неправильно. Рыцек получился насмешливый, озлобленный, колючий, как еж. Лук змеей свивался под сердцем.
Смотреть на него было больно.
– Это не Рыцек! – крикнула Эльга.
– Нет, это он, – сказала Унисса.
– Он не такой!
Мастер повернула букет к себе.
– Ты думаешь, я не права?
– Да!
– Может, хочешь исправить?
– Я сделаю свой.
– Уверена?
– Я смогу! – сказала Эльга.
Унисса вдруг улыбнулась.
– Я беру с тебя обещание. Ты понимаешь, что должна сделать?
Эльга кивнула.
– Да. Это как с женщиной из жимолости и лимонника. Вы показывали.
– Я показывала, – согласилась Унисса. – Но знаешь что? Ты не должна воплощать в букете образ, который создала в своей голове. Он не имеет ничего общего с реальностью, понимаешь? Будь честной и с Рыцеком, и с собой.
Эльга поджала губы.
– Он все равно не такой, как у вас.
– Значит, я просто набила неудачный букет, – сказала Унисса.
Пальцы ее легли на доску.
Ф-фыр-р! – листья полетели из-под руки, обнажая деревянную основу. Лицо Рыцека исказилось, лопнули лиственной крошкой бровь и глаз.
– Зачем? – прошептала Эльга.
– Тебе же не понравилось.
Унисса провела ногтем, и клок светлых, слегка рыжеватых Рыцековых волос осыпался на пол. Еще проход – и не стало подбородка.
– Мастер Мару! – крикнула Эльга.
Ей вдруг стало чуть ли не физически больно от уничтожаемого букета. Тогда Унисса отбросила доску – та грохнулась и, кажется, треснула – и шагнула к Эльге по осколкам листьев. Хруп-хроп-хроп.
– А что? Ты же лучше меня разбираешься в людях и в мастерстве! – сказала она гневно. – И поднимаешь голос на учителя!
Эльга опустила голову.
– Простите, мастер Мару. Но Рыцек…
– Что – Рыцек?
– Он все равно не такой.
– Сядь, – сказала Унисса.
Эльга села на лавку, сложив руки на коленях.
– Рыцек именно такой, – с нажимом сказала Унисса. – Он видел смерть и сам был смертью для кого-то. Это очень изменило его, как меняет всякого. Лук – это горечь потери, и весь мир для него теперь имеет оттенок горечи. Даже ты. Одуванчик – это легкость. Но эта не та легкость, что позволяет не замечать неудачи. Это легкость, с которой можно творить страшные вещи. Легкость не принимать ничего близко к своему сердцу. Ни чужую привязанность, ни чужие любовь или горе.
Эльга почувствовала, как слезы подступают к горлу.
– Но ведь это можно изменить?
– Попробуй. Может, и получится.
Эльга встала.
– А вы мне поможете?
– Зачем? – удивилась Унисса.
– Но если… – Эльга втянула воздух носом и неуверенно продолжила: – Вдруг я не смогу…
– Это твое испытание, – сказала Унисса, резким пассом загоняя раскрошенные листья в угол комнаты. – И ты сама его выбрала. Можешь взять марбетту и свечи.
– Я…
– Ты хочешь расти?
Унисса вручила марбетту Эльге. Стукнули, складываясь, раздвижные ножки.
– Да, мастер Мару.
– Свечи – на кухне.

Рыцек спал, откинув одеяло.
При свете свечи, установленной в подставке на марбетте, его тело казалось желтым, а шрамы – красными. Шрамов было много. Пять свежих, в стежках крепких ниток. Остальные – старые. Один пересекал грудь слева наискосок.
Эльга поворошила листья.
Тише, тише. Дуб, гордый и храбрый, лист славы. Вяз, означающий красоту и практичность, а также глубокие чувства. Вы составите у меня основную часть. Один к одному, зубцами и жилками.
Тише, тише. Покровом ложитесь на доску. Вплетаясь в ткань дерева. Играя свечным светом. Густо, колко, мягко. Подровнять ногтем, формируя худое лицо. Чуть больше дуба на скулы, на лоб, на рельеф надбровий. Чуть меньше на глаза, здесь яблоневый лист, яблоневый цвет, прошлое и будущее.
Я вижу тебя, Рыцек!
Пальцы Эльги обжимали и гладили дерево, ныряли в сак и всплывали из него, облепленные претендентами на места в букете.
Сон, голод, жажда трепетали где-то за спиной, пока она работала. Небо потемнело, алое лезвие заката вскрыло ему брюшину, чтобы освободить икринку луны.
Подбородок и губы. И шрам. Эльга чувствовала: да, Рыцек ожесточился. В нем появилось что-то грубое, ехидное, лишенное чуткости.
Это надо было исправить. Но как?
Рыцек повернулся на бок, лицом к Эльге. Свет облизал его плечо и щеку. Изо рта, приоткрытого, некрасиво сплющенного тюфяком, потекла слюна.
Спи.
Эльга отступила от марбетты. Даже в грубом пока рисунке листьев Рыцек получался таким же неприглядным, как у Униссы. Она не хотела делать его таким, но пальцы будто не умели, не понимали по-другому.
Тоже мне мастера!
От отчаяния Эльга запустила упрямые руки в волосы. Там копошитесь. Нет-нет! Нужно как-то смягчить. Очень аккуратно и легко.
Мы! – зашептали ей листья клена. Возьми нас. И меня! – сказал лимонник. И нас! – прошуршали подорожник и чикалча.
Погодите вы! – мысленно прикрикнула Эльга на доброхотов. Прищурилась. Чарник – слишком честный, не годится. Может, вишня? Увы, слишком легкомысленная. Камыш? Рута и самшит? Папоротник?
Эльга опустила пальцы в сак.
Тамариск. Да, в шрам добавить тамариска. Божественная связь. И клен, клен поверх, клен всюду, как жизненный путь. И папоротник, означающий надежду.
Полночь прижалась к окну – что там, как там?
Свеча выгорела, но оказалось, что Эльге не особенно нужен свет. Она все видела и так. Подушечками пальцев, ногтем и сердцем. Все поры, все волоски, впалость щек и поволоку лиственных глаз.
Тум-тум. Там-там.
Доска отзывалась на прикосновения и постукивания. Листья жались друг к другу, теснились, принимая собратьев. Ворчали. Тише, тише, шептала им Эльга, все поместитесь. Несносные мои. Все, что было, прошло. Это папоротник. Тонкие, хрупкие веточки. Они лягут вот здесь, у переносицы, выше, где складка. А ниже – яблоня и одуванчик, чтобы притушить злость от гибели мастера Изори.
Рыцек на букете сопротивлялся.
Он не хотел меняться, и это сказывалось на настоящем Рыцеке, сон которого стал беспокойным до того, что он несколько раз переворачивался с боку на бок.
Эльге казалось, будто она борется с ветром. Листья крошились и непослушно выпирали из доски, а букетный Рыцек скалился и надувал щеки.
Пальцы ныли. Боль ползла по предплечьям. Печать на запястье то холодила, то обжигала, то стягивала кожу.
Ну нет, сдаваться Эльга не собиралась!
Она упорно правила букет, смягчая черты, мешая дубовый лист с кленовым, затирая злой блеск в Рыцековых глазах.
Еще! Еще!
Предрассветная зыбь затекла в окно, мохнатая, серая. Как тяжело тебя исправлять, Рыцек! Что же случилось с тобой? Где ты прежний?
Рыцек пятном смотрел с букета.
Эльга набрала листьев в ладонь, но сил набить их у нее уже не осталось. Еще бы чуть-чуть. И спать. Потом можно спать. Она опустилась на стул перед марбеттой.
Скрип.
– Кто здесь? – Рыцек поднял голову от тюфяка.
– Я, – сказала Эльга.
– Что? Зачем?
Она не заметила, как Рыцек оказался рядом. От него веяло холодом и терпкими запахами тангарийской степи.
– Мне мастер про женщин часто рассказывал, – сказал он, отряхивая листья с ее ладони. – С ними – тот же бой. Те же уловки и хитрости, нападение, засада, обман. А потом – ты победил, сломал…
– Что?
Эльга совершенно не понимала, что Рыцек делает, зачем его пальцы тискают ее плечи, шею, подбираются и оглаживают грудь.
– Ты ведь сама пришла.
Он завел руки Эльге за спину и легко сцепил в запястьях. Одна рука при этом у него осталась свободной.
– Я…
– Ш-ш-ш, – сказал Рыцек.
Его губы нашли губы Эльги. Это было приятно, сладко, несмотря на боль в запястьях и туман в голове.
– Рыцек, – выдохнула Эльга, едва у нее появилась возможность что-то сказать.
– Молчи.
Неуловимым движением Рыцек, мальчишка со взрослыми повадками, приподнял ее, прижал к себе. Треснуло, оголило ноги платье.
– Тебе же хочется?
Он повалил Эльгу на тюфяк. Солома зашуршала многозначительно, с намеком. Рыцек пополз губами от шеи вниз. На спине его выгибались шрамы.
Сил сопротивляться ему у Эльги не было совсем. Да и не хотелось. Весь мир состоял из листьев, и они раскачивались, складывались в чарующий рисунок, куда-то плыли и во все жилки смотрели с потолка.
– Вот так.

Проснулась она одна и долго сидела неподвижно, подтянув колени к подбородку и смотря в грязное окошко. С той стороны, закрывая часть неба, прилип прошлогодний липовый лист, коричневый и сморщенный. Любопытный.
Эльга завернулась в одеяло, пряча наготу. Смотри-смотри, не обсмотрись только. Присоседился, уцепился. Все ссохлось уже, а туда же. Привстав, она легко стукнула по стеклу костяшками пальцев. Ну-ка.
Лист качнулся и, помедлив, слетел вниз.
Вот и хорошо. Нечего! Эльга прислушалась к себе. В теле бродили странные волны тепла и холода. От лиственного зрения кололо глаза – оно казалось непривычно ярким, вызывающе-аляповатым, что на стену пялься, что под ноги.
Я – новая Эльга, сказала она себе.
В голове ее ворохом листьев рассыпались букеты, где она и Рыцек возвращаются в Подонье, их встречают застольем и всем местечком тут же играют свадьбу, мама с папой на лавочке, тетушка Тельгин отплясывает с дедом Пихтей, дядя Вовтур дарит на счастье завязанный узлом гвоздь, все смотрят…
Только вот мастерство. Не может же она бросить свое мастерство. Куда тут от мастера? И с листьями она подружилась, и пироги у нее получаются – любо-дорого. И печать все-таки, неспроста печать. Тридцать эринов выплачено.
Пыф-ф! Я же могу работать и в Подонье! – легкомысленно решила Эльга. И в Барбарене по соседству. Не всем же дождь призывать! Простые букеты тоже нужны. На счастье. На удачу. От зубной боли. А Рыцек сможет наняться в местные стражи, ему позволят. Это было бы очень хорошо.
Со двора, кажется, звякнуло. Эльга прилипла к окну, разглядев молочницу, просунувшуюся с кувшином в ворота. Да, сейчас бы перекусить чего-нибудь! Не съел же все Рыцек!
Она натянула исподнюю рубашку, потом торопливо влезла в платье, прижала, сцепила застежкой разошедшийся шов.
Рыцек, наверное, уже сидит за столом и ждет завтрака. И молодец, что ее не разбудил. Вон солнце как высоко. Значит, будет уже не завтрак, а почти обед. Она весело – через одну ступеньку скок, через вторую прыг – спустилась сверху и обнаружила вместо Рыцека молочницу, румяную, рыжеволосую, пышногрудую.
– Ох и горазда спать ты, девонька! – заулыбалась та, пряча в подол полученную от Униссы медную мелочь. – Всю весну проспишь.
Эльга застыла на пороге комнаты.
– А где Рыцек?
Звери и предметы как-то виновато смотрели со стен. Была бы возможность, наверное, отвернулись бы, убежали, спрятались.
Унисса подождала, пока за молочницей закроется дверь.
– Ушел, – сказала она, спокойно глядя на ученицу.
– К-как ушел? – Эльга даже запнулась на первом слове. – Просто ушел? И ничего не сказал?
Ей стало вдруг холодно, и она обняла себя руками.
– Нет.
Унисса поставила кувшин на стол.
– А я? – спросила Эльга.
– А ты – глупая девочка, – мягко сказала Унисса. – Глупая повзрослевшая девочка. Но все равно глупая.
– Но он же вернется? – Эльга с надеждой посмотрела на женщину.
Унисса пожала плечами.
– Не знаю. Думаю, нет.
У Эльги задрожали губы.
– Вы врете! Он хороший! Даже если его вызвали… срочное дело или новый учитель…
– Он просто ушел, – сказала Унисса.
– Вы же могли ему помешать!
– В чем?
– Остановить!
– Ученика мастера Изори? – В голосе Униссы прорезалась насмешка.
Слезы брызнули у Эльги из глаз.
– Я же набила… я же набила букет. Я целую ночь…
– Дурочка! – Унисса обняла ее, прижала голову к своей груди. – Ты еще не умеешь, не знаешь, как это делается. Менять в человеке что-то очень непросто. Тем более в твоем Рыцеке. Некоторое умение – еще не мастерство.
– Неправда!
Эльга вырвалась и побежала наверх.
У нее есть букет, и она покажет, что все сделала правильно! Она видела, как и что исправлять!
Кот прыснул с ее пути.
Вот. Сейчас. Где? Эльга озадаченно крутнулась на месте, ища марбетту глазами. Стул. Стол. Шкаф. Кровать и тюфяк. Мятая простыня с крохотным пятнышком крови. Ее скомкать. Ни марбетты, ни букета.
Но как же?
Может, Рыцек забрал букет с собой? Эльга заглянула под кровать. Пусто. Раскрыла шкаф. Паук в паутине. Дохлый вроде бы.
Но тогда, получается, Рыцек забрал и марбетту. Зачем? Она вышла из комнаты. Под ногой слабо хрустнуло. Маленький осколок дубового листа.
Эльга замерла.
Она вдруг услышала еле различимый шепот, перебор зубчиков, доносящийся из чулана, в котором хранились вещи мастера Криспа.
– Хозяйка! Хозяйка. Сюда!
Голоса листьев были подавленные, испуганные. Бедные, бедные, остались одни, в темноте, духоте и пыли. Кто вас…
– Эльга! – крикнула снизу Унисса.
– Я сейчас.
Эльга приоткрыла дверь в чулан. Слабо скрипнули доски. Желтый свет проник внутрь, наткнулся на разбитый сундук, обмахнул полки, уставленные глиняными фигурками, перескочил на ткани, платья и шубы, сложенные мятой горой.
Эльгин букет венчал собой эту гору.
Доска была аккуратно расколота надвое, и Рыцек на ней казался пораженным мечом или топором от темени до шеи. Глаза ошалело смотрели в стороны. Рот провалился, пропал. Лиственная крошка стыла вокруг, будто кровь.
Эльга отступила от бурого кленового ручейка, протекшего к ногам.
– Эльга!
– Я здесь, – прошептала Эльга.
Ноги отказались ее держать, и она опустилась на пол. Зачем же? – подумалось ей. Что же это такое?
– Ах, моя девочка! – Унисса оказалась рядом, поймала в ладони ее лицо. – Не смотри. Смотри на меня.
– Он сошел с ума, мастер Мару? – тихо произнесла Эльга.
– Нет, – замотала головой Унисса. – Он просто… Ему, наверное, не понравился он сам, и он разозлился.
– Я не смогла его изменить?
– Нет.
Эльга заплакала.
– Но я так хотела!
– Ты научишься. Только нужно время.
– Я помню. – Эльга шмыгнула носом. – Неудачи и терпение.
– Да, моя девочка.
– Но Рыцек все же хороший, – подняла глаза на мастера Эльга.
Унисса вздохнула.
– Все люди такие.
– Как листья.
– Да, как листья.

Рыцек так больше и не появился.
Букет Унисса выкинула. Потом он славно сгорел в канаве вместе со всякими деревяшками, мусором, Рыцековой одеждой, едва стало чуть потеплее.
Кончилась, распрощалась с Гуммином зима.
Снег сошел напрочь, из земли пробилась трава, зазеленела, несмелыми листочками оделась липа.
Эльга продолжала набивать птиц и кота, который, словно переняв характер от того, чьим именем был назван, стал вредничать, драть углы стен и пропадать из дому. Глаза у него сделались диковатыми, а голос – требующим, противным. Где молоко? Где мяу-со?
Накормленный, он полюбил лежать на подоконнике в большой комнате и, вытянувшись во весь рост, грелся на солнце.
Букеты выходили под стать ему, холодные, безучастные, какие-то отрешенные. Ни один из них Унисса не повесила на стену.
– Так, – сказала она после десятого букета, – это никуда не годится. Ты понимаешь?
Эльга кивнула. Хотя ей было все равно.
– Что ж, – сказала Унисса, – тогда пойдем.
– Куда?
– В молодой лес. За молодым листом. Нам давно пора пополнить запасы, как думаешь?
– Да, мастер Мару.
– Да, мастер Мару, – передразнила Унисса. – Что за уныние?
На следующий день они вышли за город, миновали свежие вырубки и углубились в рощицу у реки. Светило нежаркое солнце. Дышал дымами спрятавшийся за возвышенностью город. С воды слышались голоса лодочников и плотогонов – те медленно тянули могучие бревенчатые связки к дальнему берегу.
На небольшом холмике в окружении берез и сосенок Унисса остановилась.
– Встань сюда.
Она добилась от Эльги неохотного шага вперед.
– Мы же за листом…
– Это мы еще успеем.
Унисса отступила, посмотрела на ученицу.
– Так, теперь закрой глаза.
– Зачем?
– Просто закрой.
– Так?
Эльга смежила веки.
– Да.
– И что?
– Тише, – сказала Унисса. – Стой и слушай.
– Долго?
– Тс-с-с.
Эльга вздохнула.
Кого тут слушать? Жучков? Плотогонов, которые зычно перекрикиваются через всю реку? Рыцек-то все равно…
Эльга сжала губы.
Ветер дохнул, затеребил край накидки. Отзываясь, зашелестели молодые листья. Ну-ка, ну-ка! – любопытно защебетала какая-то пичужка.
Ах! Эльга вдруг почувствовала, как весенний лес наполняет ее светом и желанием расти и жить. Защекотало ладони. Внутри что-то сжалось, скособочилось и лопнуло, словно старые веревки или ржавые цепи. Можно вздохнуть. Теперь можно вздохнуть всей грудью!
Эльга развела руки. Хорошо! Ветер подталкивал вверх – лети! Листья смеялись и перешептывались. Мы растем! Да-да-да! Мы здесь! Мы рядом! Поворачивайся к солнцу! Расти вместе с нами!
– Я расту! – сказала им Эльга.
Солнце плыло под веками.
Стало так легко, что Эльга потеряла ощущение земли под ногами. Возможно, она действительно взмыла в небо.
– Мы бессмертны! – кричали листья.
– Я жива! – закричала Эльга.
Ощущение обновления, свежести, невесть откуда появившихся сил накрыло ее с головой. Она рассмеялась. Я – дерево. Во мне бродит сок. Я – лист. Только что распустившийся, прорвавшийся в жизнь из почки. Я – ветер. Ш-ш-ш. Я – любопытная птичка. Ну-ка, ну-ка.
Я – Эльга.
– Весна, – прошептала она и открыла глаза.
Мир был нов и пронизан светом.
Унисса сидела неподалеку с улыбкой на лице. Доска ее была пуста. Или нет, один листик прилепился с краю.
Как начало чего-то большего.
– Мастер Мару!
Эльга подбежала к Униссе, но та легко качнула головой.
– Не сейчас. Иди набери листьев. Только не срывай много.
– Хорошо.
Все-таки, кажется, она обрела способность летать. Она плыла, она перемещалась от дерева к дереву, ласково трогая тоненькие ветки. Лиственный гомон сопровождал ее, как свита – торжественный выезд кранцвейлера. Сюда, сюда! Мы – самые большие, самые зеленые. Коснись нас! Сорви нас!
В листьях жил радостный трепет.
Мимо проскакивали ложбинки и взгорки, неуклюжее, подмытое русло ручья, полянки, усыпанные блеклыми мелкими цветками.
Направо, подсказывали листья. Предостерегали: налево – яма, костей не соберешь. А под корягой – лиса. Притаилась, рыжая. Побежали, вспугнем? Нет, подожди, подожди, – останавливали. Чувствуешь? Ве-е-етер!
Эльга хватала ветер ртом.
Листья приклеивались к ладоням. Хвоя колола пальцы. Сак мягко похлопывал по спине. Вперед, вперед, новая Эльга!
Она вернулась обратно к мастеру, когда солнце перекатилось через голову к западу, а с севера набежали голодные облака.
Унисса, кажется, за все это время так и не пошевелилась. Сидела, как Эльга ее оставила, с тихой улыбкой на лице. Глаза закрыты. Прядь светлых волос кончиками колет скулу. На доске – все тот же одинокий листик.
– Мастер Мару.
– Ш-ш-ш, – сказала Унисса. – Мне нужно еще немного времени.
Походив, Эльга присела рядом. В шелесте листьев растворялось время. В прорехе между деревьями темнела речная гладь.
– Как дела? – спросила Унисса спустя несколько минут.
– Листья – ужасные сплетники, – пожаловалась Эльга. – Березовым – только бы шелестеть. Перевирают историю по десять раз.
– Какую историю?
– Про дождевой букет.
– Про мой букет в Дивьем Камне? – удивилась мастер. – Это забавно.
– Ага, они все свидетели и участники.
– Кажется, я прославилась. – Глаза Униссы весело блеснули.
– Ага.
– Ну что ж, пошли. – Мастер легко поднялась на ноги.
– Куда? – спросила Эльга.
– Подальше от сплетников, – улыбнулась Унисса. Она, казалось, тоже переменилась, помолодела, растеряла некоторые морщинки. – Пойдем к реке.
И они двинулись к реке, огибая россыпи малинника, а потом пошли берегом.
Вода поплескивала у ног. В ней копошились мальки. Над высокой травой сновали стрекозы.
Эльге было удивительно хорошо. А Рыцек… Рыцека она еще набьет. Правильного, настоящего Рыцека.
– Эге-гей! – закричала Эльга людям на проплывающей мимо пузатой барже.
– Ох-хо-хо! – долетело с середины реки.
Эльге помахали рукой. Баржа прошла по искристой солнечной ряби, едва не касаясь ее низкими черными бортами.
Как мастер огня по жарким углям.
– Ну что, – покосилась Унисса, – начинаем новую жизнь?
Эльга кивнула.
– Да, мастер Мару.
– Значит, переходим к букетам с людьми.

Окна были распахнуты настежь.
Солнце заползало в комнату неуклюжими квадратами. Шелестела крапива, вымахавшая аж до подоконника. Ветер трепал полог, занавесивший кухню. Было тепло.
На низкой скамеечке перед Униссой и Эльгой сидела, наклонившись вперед, худая женщина с запавшими глазами.
– Никакого сладу с ним нет, – горько сокрушалась она.
У нее были крепкие рабочие руки с выпуклыми венами и сухой, обметенный трещинками рот. Несмотря на теплую, почти летнюю погоду, она куталась в короткий овчинный жилет. Темный платок обжимал голову, прятал волосы.
– Я уж и к лекарю, – тихо и как-то безысходно говорила женщина, – чтобы вылечил, снял эту его заразу.
Она умолкла.
– И что лекарь? – спросила Унисса.
Первые листья упали на доску. Как горсть зерен в сухую землю. Пальцы сказали «тап-тап», формируя узор.
Эльга, следуя за учителем, рассыпала свои листья.
Они обе располагались перед женщиной некоторым уступом, чтобы Эльге было видно, что и как делает на марбетте мастер.
– Так что лекарь? – повторила Унисса.
– Сказал, что ничем не может помочь, – отозвалась женщина и взглянула на Униссу. – Сказал, что это не болезнь.
– А что?
– Сказал, боль сердца.
Новая порция листьев брызнула на марбетту.
– А почему пришли вы, а не он? – спросила Унисса. – Я делаю букеты с натуры. Как я могу набить букет тому, кого не вижу?
Женщина сцепила пальцы. Она вся состояла из ольховых листьев с примесью сумаха и дрока, подручных всяких несчастий.
– Он лежит. Уже третий месяц лежит.
– Не ест?
– Ест. Если даешь.
– И вы думаете, что я вам помогу? – спросила Унисса.
Листья под ее быстрыми руками приобретали форму человеческого лица. Ольховое отчаяние, сумашья безысходность.
– А мне надеяться больше не на кого, – сказала женщина.
В глазах ее стыла беда.
– Понятно.
Пальцы Униссы замерли над доской. Эльга остановилась тоже, поневоле сравнивая свой букет с букетом учителя.
– Вот что…
Унисса задумалась, постукивая по марбетте.
– Мы попробуем так, – сказала она.
Движение руки – и свежая, яркая березовая зелень легла поверх лица.
– Мастер Мару, – растерялась Эльга.
Как можно так нарушать собственные правила? Ведь нет никаких…
– Делай как делается, – на мгновение повернула к ней голову Унисса и вновь склонилась к букету.
Березовый лист между тем нагло втиснулся между ольхой и сумахом, и лицо на доске посветлело, становясь из безучастного, мертвого просто грустным. Эльга, следуя примеру мастера, набрала в ладонь сорванной в лесу молоди. Что получится?
Ничего.
Изображение женского лица на ее букете искривилось и поплыло, грозя превратиться в мешанину цветных пятен. Нет, она еще не умеет.
Эльга спешно повыдергала последнюю россыпь и продолжила набивать свой букет уже без оглядки на мастера.
Ольха. Сумах. Дрок.
– Сейчас я закончу, – сказала Унисса, выстукивая по доске пальцами, – и мы пойдем к вашему… Как его зовут?
Ш-ших! – ноготь отрезал лишнее.
– Шивван, – сказала женщина.
Она расстегнула ворот закрытого платья, словно ей было трудно дышать. Щеки ее порозовели, будто Унисса вклеила ей под кожу несколько яблоневых лепестков.
– Шивван. Замечательно! – сказала Унисса.
– Вы извините, госпожа мастер.
Женщина распахнула жилет.
– Вам дурно?
– Н-нет, – качнула головой она. – Как-то… легко.
– Весна.
– Да-да. Ветер.
Женщина распрямилась. В глазах ее мелькнуло удивление. Дрогнули в робкой улыбке губы. Она как-то по-новому, с интересом, осмотрела комнату, букеты на стенах, маленькую Униссу работы мастера Криспа. Взгляд ее остановился на Эльге и потемнел.
– А ваша девочка…
– Ученица, – поправила Унисса.
– Да, она. Она пойдет с нами?
– Конечно.
Женщина замялась.
– Может, не надо, госпожа мастер? Право, лучше, чтобы ее не было с нами, – прошептала она.
– А при чем здесь Эльга? – спросила Унисса.
Несколькими круговыми, обводящими движениями мизинца она выровняла букет, прищурилась и сдула с марбетты крошку.
Женщина вздохнула.
– Он может впасть в ярость, такое было уже один раз.
– Из-за Эльги?
Женщина кивнула.
– Он боится забыть.
– Эльгу?
– Нет.
– Хорошо, – сказала Унисса. – Расскажете по дороге.
Она сложила букет и несколько дощечек в холщовую сумку, потом шагнула Эльге за спину. Работа ученицы глянула на нее бледным, неживым лицом.
– Как думаешь, годится? – спросила Унисса.
– Нет, мастер Мару, – отняла руки и опустила глаза Эльга.
– Что ж, это честно. Чего сидишь, собирайся.
– Куда?
– К нашему бедолаге.
– Но мне же нельзя.
– Это я буду решать, что тебе можно, а что нельзя, – сказала Унисса. – Думаю к тому же, что тебе будет полезно. Если это то, что я думаю.
– Да, мастер Мару.
Женщина жила на западной окраине Гуммина, и канал пришлось пересекать два раза.
История ее оказалась проста. Звали ее Геттер Моэн, и Шивван приходился ей сыном. Муж сгинул восемь лет назад, когда плясунья прошлась по краю. Что с ним сталось, она не знала. То ли сожгли его в одном селе здесь, поблизости, то ли сам он себе смерть наплясал.
Шивван гибель отца переживал тяжело, не верил, ждал его каждый вечер, но в конце концов смирился. Ковхар, мастер по дереву, взял его в ученики. Они стулья делали, лавки, сундуки, мелочь всякую, шайки да корыта.
У Ковхара дочка была. Свия.
Ей шестнадцать было, а Шиввану семнадцать исполнилось. Она любила смотреть, как он и отец работают. Сама игрушки мастерила, вырезала по сосне и липе настоящие чудеса. Лисиц, ворон, белок. Людей вот тоже. Дочь мастера все-таки.
Шивван уже и ночевал там. Со Свией у него как-то тихо сладилось, а Ковхар не препятствовал. Разговоры о свадьбе пошли.
Славная была девушка, спокойная, иногда – озорная. Шивван приводил, показывал, благословения просил.
А потом она возьми да на речке под лед и провались.
Что ее туда потянуло, как она там оказалась – неведомо. Лед еще нестойкий был, не схватившийся. Рукавичка на краю полыньи от нее осталась, и ничего больше.
Говорят, водяной кэттар так себе невест отбирает. Поманит понравившуюся, поведет с берега и утопит на глубине.
Ни тогда, ни потом Свию не нашли. То ли далеко унесла река, то ли действительно к кэттару в услужение попала.
Ковхар запил. А на Шиввана немота напала. Пять дней ни с кем не говорил. Ходил на реку, ждал. Чего ждал, наверное, и сам ответить бы не смог. Может, что водяник сжалится да отпустит Свию. Может, прыгнуть за ней хотел. Она уж думала, думала, что прыгнет.
Потом холода ударили. Полынья затянулась, на лед снегу нанесло. Она ходила к сыну, укутывала шкурами да тулупом мужним. Горячего оставляла. Пыталась разговорить, но Шивван не отвечал. Молчал, смотрел в одну точку. Словно не на реку, а в себя.
Городские хотели уж было его силой в лекарский приход отнести. Не дала. И Ковхар вступился. Пусть, пусть! День сидел с ним, горевал.
А утром шестого дня Шивван вернулся в дом. Лег и не шевелился.
Руки и ноги были холодные, белые, пальцы – как ледышки. Сердце постукивало будто из-подо льда. На губах – короста. Под глазами – круги. Не сын, а тень. Она растерла его чем могла. Мазью чистотела, настойкой горечавки. Втирала, пока коже не вернулся бледно-розовый цвет.
Шивван тогда впервые после перерыва заговорил с ней. Он сказал:
– Не надо.
Но матери ли такое слушать?
Она натопила воды и вымыла его. Сам он ничего не делал, но и не сопротивлялся, не гнал. После опять лег, уставился в потолок.
Она ему:
– Чего ты там видишь? Нет там ничего. Доски да щели.
А что слова? Он или глаза закроет, или к окну голову повернет. Не дашь ему в руки миску, так и лежит без еды. Может, и безразлично ему все, а у нее сердце кровью обливается. Нельзя ведь так, нельзя!
Это же живой человек сам себя хоронит!
А тут весна. Матушка-Утроба в силу пошла. Надо в поле, надо в хлев, надо в прядильную мастерскую. Оставляешь сына одного и думаешь, что вернешься к вечеру, а его и нет, к реке пошел да утоп.
– Понятно, – кивнула Унисса.
Они перебрались через дряхлый мосток и по скрипучему дощатому тротуару вышли к низенькому, но крепкому дому. Крыша из дранки, труба из обожженной глины. Наличники на окнах крашены давно, но желтеют издалека. В глубине двора – хозяйственный сарай, хлев, загон из жердей.
– Сюда.
Вслед за хозяйкой Унисса и Эльга направились по тропинке мимо смородиновых, робко-зеленых кустов. С близких грядок любопытно выглядывали ростки – кто идет? Слышалось взмекиванье козы и дребезжание колокольчика.
– Сюда.
Женщина поднялась на крыльцо и отворила низкую дверь.
В доме было чисто и светло. Пахло свежим хлебом. Метелки из пшеничных колосьев и вербы висели в углах. Половичок в центре, стол, черное квадратное горнило печи. У дальней стены стояла кровать. Сноп света из окна косо падал на лоскутное одеяло.
– Вот и я, сынок.
Женщина шагнула вперед, закрывая собой Эльгу.
Одеяло осталось неподвижным, но там, куда солнечный свет не доставал, складки выдали поворот невидимой головы.
– К нам сегодня мастер листьев зашла…
Шивван резко сел.
– Зачем? – прохрипел он и поднялся, кутаясь в одеяло. – Кто с ней?
– Это всего лишь ученица, – опасливо сказала женщина, спиной оттесняя Эльгу. – Ты ее даже не увидишь.
Шаг, еще шаг назад. Эльга отступала, пока не оказалась прижата к двери. Лопатки больно стукнули о дерево.
– Не надо мне мастеров!
Шивван двинулся на женщин.
Он был крупный, плечистый, выше Рыцека и косматый. Эльге, выглянувшей из-за плеча Геттер Моэн, он показался зверем, вставшим на задние лапы.
– Пусть идут вон!
Шагнув, он задел бедром стол. Ножки стола со скрипом сдвинулись, в проход выскочил стул, и на следующем шаге Шивван ударил в него ногой.
– Вон!
Отлетев к печи, стул упал.
Присмотревшись, Эльга заметила, что глаза Шиввана крепко зажмурены – он гнал непрошеных гостей вслепую.
– Стой! – окрикнула его Унисса, одновременно выдернув вбок, к лавке в углу, ученицу.
Но Шивван не остановился. Он вытянул руку и угрожающе растопырил пальцы. Одеяло заскользило по краю стола.
– Проваливайте!
Впрочем, последний шаг ему не удался – с ладони мастера прямо в зажмуренное лицо полетела горка мелкой лиственной крошки.
Пыф-ф!
Шивван тряхнул головой, как сбитый с толку незнакомым запахом зверь.
– Что это?
– Листья, – ответила Унисса. – Я – мастер листьев. Я сделаю портрет твоей Свии.
– Вы не сможете, – глухо и как-то обреченно произнес Шивван.
– Увидишь.
Помедлив, он опустил руку.
– Я забываю ее, – с горечью признался он, помолчав. – Только глаза помню, зеленые, и улыбку. Этого мало, наверное?
– Я буду набивать букет не с твоих слов.
– Как же тогда?
– Очень просто, – сказала Унисса. – Ты ложишься обратно и просто думаешь о ней. А я прочитаю ее образ в твоем сердце.
– Так бывает?
– Бывает, сынок, бывает, – заверила его мать. – Это настоящий мастер.
Шивван ссутулился и развернулся.
– Хорошо. Я поверю.
Босыми ногами он прошлепал к кровати. Стул снова пострадал.
– Это повесьте себе. – Унисса достала набитый в доме букет.
– Ох.
Геттер Моэн застыла, разглядывая себя, расцвеченную молодыми березовыми листьями. Для нее, казалось, перестали существовать и Эльга, и Унисса, и даже сын. Наверное, она даже не смогла бы сказать, где сейчас находится. Взгляд ее медленно путешествовал по светлым лиственным переборам.
– И принесите молока, – сказала Унисса.
– Что? – очнулась женщина.
– Моей ученице – молока, а мне – какой-нибудь настойки. У вас есть рябиновая?
– Сливовая.
– Годится, – кивнула Унисса.
Женщина унесла букет, потом вернулась, выставила на стол две кружки и пропала за печью в темноте проема, ведущего вглубь дома.
Эльга из угла наблюдала, как Шивван с шумом укладывается, как неуверенно расправляет и мнет одеяло, как тени сомнения ломают его лицо. Глаза его были все еще зажмурены.
– А вы точно сделаете? – приподнял голову он.
– Да, – сказала Унисса. – Моя ученица будет сидеть за доской, ты ее не увидишь. Но она мне нужна.
– Я не смотрю.
– Ну и хорошо. Я подсяду к тебе?
– Как хотите.
Шивван сложил руки на груди, потом вытянул их вдоль тела. Пальцы сжались в кулаки. Унисса подняла опрокинутый стул и подошла с ним к кровати. Выложила доску из сумки, опустила на пол сак. Мгновение смотрела на Шиввана, словно примечая что-то.
– Эльга.
– Да, мастер Мару, – отозвалась Эльга.
– Тебе видно оттуда?
– Не совсем.
– Сядь за стол. Она сядет за стол? – спросила Унисса у Шиввана.
Тот раздул ноздри.
– Хорошо, – сказал он. – Только пусть молчит. Голос… Не хочу слышать голос.
– Что ж, – Унисса подняла доску и поставила ее на колено, – тогда я приступаю.
Первые листья зашелестели по дереву.
Появилась Геттер. На столе возникли кувшин и небольшая глиняная бутыль. С хлопком вышла восковая затычка.
Унисса, остановив руку, слушала, как льется настойка.
– Вот, госпожа мастер.
– Не в руки, на стул, – сказала Унисса.
– Да-да.
Новый стул встал рядом с мастером.
Унисса пригубила из кружки, кивнула, одобряя напиток, бросила взгляд на Эльгу, устраивающуюся на лавке.
– Ты готова?
Эльга кивнула.
– Я, наверное, оставлю вас, – шепотом сказала Геттер.
Поклонившись, она вышла из дома, мелькнула в окне, направляясь через двор к дощатым воротцам хлева. Дальше Эльга не видела, полностью сосредоточившись на букете.
Шивван был тополь. Листья в середине черные, обожженные болью. По краю – белесые, безжизненные, слабые.
Жуть жуткая. Живой человек, а мертвецом себя делает.
Букет не хотел складываться. Листья шептали, что им страшно, и норовили слететь с доски. Холодок колол пальцы. Эльга мрачно вправляла беглецов, превращая их в части лица с зажмуренными глазами. Она силилась разглядеть второй слой Шиввана, но видела лишь черноту. Может, там все выгорело?
Не хватает мастерства!
Закусив губу, Эльга упорно сбивала листья, подрезала и поджимала. Вот вам тополь. Вот вам чуть-чуть рябины. Вот орешник – упрямство, которого у Шиввана хоть отбавляй.
Букет получался темным и мертвым. Лицо казалось маской.
Ну конечно, Шивван и сам себя мертвым считает, вот и выходит… Эльга вздохнула, разминая в пальцах лишний лист.
Что она делает не так?
Посмотреть, как работает Унисса, с ее места было невозможно. Ну и ладно. Там, наверное, к тополю совсем другие листья липнут. Неправильные. Или они только ей кажутся неправильными?
Эльга прищурилась, разглядывая Шиввана.
Лежит и лежит. Тополь лежит. Черно-серый. Что еще можно увидеть? Она напряженно вытянула шею. Вот Рыцек… По-настоящему ли она его видела? И как заглянуть за слой, в самую душу человека? Почему у мастера Мару это получается так легко?
Тап-тап-тап – постукивали пальцы.
Лицо на букете обрело закушенную губу. Тебе тоже не нравится, что я делаю? – спросила его Эльга. Мне вот совсем.
Она потрясла кистью, давая ей отдых.
Унисса поворачивала доску к окну над кроватью и набивала Шиввана одной рукой. Кромка букета белесо отсвечивала. Движения мастера были быстры и скупы. Брызги листьев, танец пальцев, пируэт мизинца.
Эльга обнаружила, что смотрит на Униссу, открыв рот.
Почему она не видела этого раньше? Ива, мак, чистотел, чарник, а сквозь них – прозрачное, спорящее с одуванчиковым солнечным светом голубоватое сияние. Сияние легко, трепетно касалось лежащего.
Странно. Удивительно. Возможно, так светится мастерство?
Эльга отложила букет с Шивваном, который, казалось, зажмурился от того, что его бросают, и взяла новую доску.
Рука нырнула в сак.
Куда-то пропали все мысли. Эльга даже не заметила появления матери Шиввана и ее осторожных перемещений по дому. Как можно точнее запечатлеть мастера, вот что сделалось смыслом ее работы.
Одуванчик, можжевельник, рута.
Мимолетно Эльга удивлялась сочетанию узоров, появлению лепестков, одуванчиковых головок, листьев на доске, удивлялась самому букету, который плыл перед глазами золотисто-голубым пятном, но продолжала прижимать, править, обрезать лишнее. Вернее, не могла остановиться. Возможно, что-то внутри ее, какая-то внутренняя и властная Эльга взяла командование руками на себя.
Букет обнимал доску, листья и лепестки бежали по кругу.
Солнце ушло из одного окна и заглянуло в другое. Шивван повернулся спиной, устав, видимо, жмуриться в потолок. Жужжала, тыкалась в стекло залетевшая в дом пчела. В кружке с молоком неожиданно не оказалось молока. Последняя капелька – на язык. Пальцы ныли, запястье покалывало, словно его стегнули крапивой.
Букет получался удивительный. Листья можжевельника, окаймленные одуванчиками. Чарник и рута в самом центре.
Смотришь на него – узорчатая промоина. Начинаешь следить за переливами, бежишь за одуванчиками – и как в зеркале возникает лицо, проступает из можжевелового рисунка, смотрит на тебя в ответ.
Эльга даже мигнула озадаченно.
Лицо не было лицом мастера. Лицо было незнакомое, девчоночье. Печальное. Глядело будто из-под воды.
Свия?
Эльга забыла, как дышать. Как же это? Она же мастера набивала. Неужели на самом деле это она в сердце Шиввана проникла? А почему?
Эльга нахмурилась.
Удивительная загадка. Мастер Мару спросит, и ответить нечего. С вещами понятно. Вещи ты сама наделяешь смыслом. С животными тоже понятно. В них отражается твоя любовь. А с людьми – поди разберись.
Что ее любовь Рыцеку?
Дурак он вообще, конечно. Доску разбил. Букет уничтожил. Не попрощался. А она, может быть, до сих пор…
Но, значит, любви мало? А что еще, кроме любви, может быть? Сиди и гадай. Что это за сияние? Проявление мастерства? И букет…
Эльга поставила доску перед собой.
Это ведь не настоящий букет. Она такое никогда не делала. Руки как-то сами изобрели окаймленный одуванчиками можжевеловый глазок в чужую душу. Ни тополя вам, ни орешника завалящего. И листья тихие-тихие, будто тоже удивляются про себя, в чем это они участвуют, в каком таком букете стоят.
– Эльга.
Эльга вздрогнула.
– Ты там что-то затихла, – сказала Унисса. – Ты закончила букет?
– Да, мастер Мару, – тихо сообщила Эльга.
– Хорошо. Я тоже. Можешь собираться.
Унисса нанесла несколько последних штрихов. Эльга сложила обе доски в сумку, вместе с саком повесила ее на плечо. Солнце устало золотило стол.
– Шивван, – между тем позвала Унисса.
– Да, – глухо ответил парень.
– Можешь обернуться.
Под Шивваном скрипнула кровать. Он сел, косматый и угрюмый.
– Вы уверены?
– Да, открывай глаза.
Унисса сунула букет ему в руки. Он несмело обвел его края, тронул кончиками пальцев колючую, плотную набивку.
– Это Свия, госпожа мастер?
– Не спрашивай. Посмотри.
– Боюсь, – признался Шивван.
Он выдохнул, потом, наклонив голову, раскрыл один глаз. Раскрыл и испуганно закрыл.
– Что? – спросила Унисса.
– Сейчас.
Какое-то время Шивван сидел неподвижно, собираясь с силами. Эльга даже устала стоять. Сак и сумка тянули плечо вниз.
– Шивван, – сказала Унисса, – будь смелым.
Косматая голова качнулась, соглашаясь.
– Да, госпожа мастер.
Шивван открыл глаза, как за Свией в полынью рухнул. Вцепился в букет, приблизил лицо с запавшими щеками.
Жужжала в тишине, билась о стекло пчела.
– Пошли. – Унисса поймала Эльгу за руку. – Прощай, Шивван.
Шивван не ответил.
Пальцы его, подрагивая, касались листьев, губы растягивала неуверенная улыбка. Он даже не повернул головы, когда они вышли.
– На букете Свия? – спросила Эльга.
– Нет. – Унисса закрыла низкую дверцу в ограде. – Я показала Шиввану самого себя. Но Свия там есть, он увидит.
Геттер Моэн поклонилась им.

У дома стояло несколько человек, но Унисса сказала, что сегодня она больше не принимает. Завтра. Приходите все завтра с утра.
В комнате мастер закинула сак под лавку.
– Холодно, не находишь? – сказала она, сгребая с лежанки одеяло.
– Солнце же, – сказала Эльга.
– Мало ли, что солнце. Поставь-ка чайник.
– Да, мастер Мару.
Печь еще была теплая, и Эльга просто раздула утренние угли, а потом, когда огонь принялся пожирать щедро насыпанную щепу, добавила несколько поленьев. В большой чайник долила воды и с трудом подняла его на шесток.
– Покажи, что ты там набила, – услышала она, едва вернулась в комнату.
– Сначала Шиввана. – Эльга подала Униссе, кутающейся в одеяло, первый букет.
Мастер Мару посмотрела на складывающийся в бледное, зажмуренное лицо лиственный узор, щелкнула ногтем.
– Неплохо, но ты же сама видишь, это мертвая работа. Или не видишь?
– Да, мастер Мару, вижу, – согласилась Эльга.
Унисса отложила доску и поднялась.
– Это хорошо.
Постукивая по дереву костяшками пальцев, она обошла вокруг стола, в одеяле, будто в мантии, и села у окна. Солнце, еще довольно высокое, вызолотило ей лоб и щеку. Словно в противовес, неосвещенная половина лица мастера показалась Эльге не розовой, а землисто-серой.
– Действительно, солнце, – удивилась Унисса. – Да. Иногда кажется, что твои силы, твое мастерство не имеет пределов. Но затем…
Она посмотрела на ученицу и слабо улыбнулась.
– Мастер Мару, вы больны? – дрожащим голосом спросила Эльга.
– Нет, глупая девчонка. – Унисса щелкнула зубами и запахнулась плотнее. – Я пытаюсь сказать тебе, что упадок сил караулит любого мастера. Букет, набитый Шиввану, возможно, обессилил меня на несколько дней. Такое случается, так что ты не беспокойся. Хотя я ждала этого сразу после Дивьего Камня.
– И что теперь?
– Ничего. Что там с твоим вторым букетом?
Унисса протянула руку.
– Это я вас… – Эльга закопалась в сумке. – Когда вы набивали Шиввана.
Она вытащила доску.
– Интересно.
Унисса долго смотрела на одуванчиково-можжевеловый рисунок. Над светлыми волосами играли, искрились пылинки.
– Это хорошо? – спросила Эльга.
– Подойди, – проговорила Унисса.
– Да, мастер Мару.
Эльга несмело подступила к лавке. Где-то внутри нее, в животе копошился маленький страх, что сейчас последует наказание.
– Сядь. – Не отрывая глаз от букета, Унисса похлопала ладонью по лавке рядом с собой.
Эльга села.
– Что ты видишь?
Мастер поставила доску на стол, чтобы и ученице было видно. Лепестки и листья, казалось, жили своей жизнью, переплетались и перетекали из одного узора в другой.
– Это Шивван, – сказала Эльга.
– Да? – выгнула бровь Унисса. – Круглый и бледно-голубой?
– Нет, это в нем. Там можно увидеть Свию.
– Свию?
– Его девушку, которая утонула.
– Погоди, ты же сказала, что набивала меня.
– Да.
– Ох, объяснись, пожалуйста.
Эльга потупилась.
– Вы светились, когда работали. Ну, я и решила, раз Шивван у меня нормальным не получается, то, может быть, вы… А пальцы сами принялись совсем не то набивать. То есть я видела, я чувствовала, только это было… Ну, словно подглядываешь… Как бы не вас видишь, а Шиввана, но через вас.
– Ясно.
– Я все неправильно сделала?
– Нет, – сказала Унисса, приобняв Эльгу свободной рукой. – Знаешь, как это называется? – Она указала глазами на букет. – Это называется – проблеск.
– Это плохо?
Мастер рассмеялась.
– Девочка моя, – сказала она, – это значит, что ты растешь. Понимаешь? Растешь! Это мой букет – один в один.
Глаза ее наполнились влажным блеском.
Свия – красивая, мертвая, но живая – проступила из листьев и тут же растворилась, распалась, словно речной кэттар потянул ее на глубину.

Проблеск, сказала Унисса, значит, что-то в тебе изменилось.
Ночью Эльга лежала и прислушивалась – где эти изменения, в чем? Рыцек запрыгнул на кровать, походил, потерся об одеяло, потом свернулся под боком. Эльга притянула его к себе. От кота пахло травой и сырой шерстью.
– Ты где был? – спросила она его.
Рыцек не ответил, лишь приоткрыл один глаз, который зажегся во тьме, словно маленький, серо-голубой фонарик.
– Я, кажется, изменилась, – сказала Эльга. – Ты не чувствуешь?
Кот уютно, раскатисто заурчал. Эльга погладила его, выловив из шерсти едва не проскочивший между пальцами влажный вересковый стебелек.
Эх, одиночество.
– Это ты из города, что ли, выбирался? – спросила кота Эльга. – Вереск, знаешь, не везде растет. А здесь и вовсе в одном месте всего лишь.
Рыцек зевнул. Ему было неинтересно.
– Тогда о чем с тобой говорить? – спросила Эльга. – Не о тезке же о твоем. Нет, давай о мастерстве, как в начале?
Где-то в глубине дома скрипнули полы.
Кот насторожился, приподнял голову и вывернулся из-под руки. Легкий соскок на пол – и он пропал, ушел исследовать звук.
– Ну и ладно, – обиженно сказала в темноту Эльга. – Вот знаешь, кошачьим грандалем тебе ни за что не стать. Почему? – спросишь. А очень просто. Ты в людях не разбираешься, да. А у них, между прочим, проблеск!
Перевернувшись на живот, она долго теребила вересковый стебелек, выщипывала мелкие листики. Надо понять. Букет ведь не просто так сложился. Руки руками, но как без головы? Что-то же было в голове, мыслилось. А если у меня случайно получилось? А завтра – раз! – и не получится? Не очень-то будет приятно.
Эльга повернулась на бок и уснула.

Утром Унисса объявила, что букеты сегодня они будут делать вдвоем. Эльга набивает основу, мастер же занимается тонкой работой, если, конечно, у нее хватит сил. А если не хватит, ученице придется самой глядеть во второй слой.
Почему? Потому что проблеск. Пора.
– И никаких «но».
Они позавтракали вареными яйцами и кровяной колбасой. Унисса выпила вина с медом. Эльга – кружку молока. Взгляд ее то и дело скользил к окну. Она с замиранием ожидала, когда появится первый посетитель. Даже живот начало крутить.
Унисса поставила марбетту, выбрала доску.
Появился Рыцек, по-хозяйски покрутился в ногах, но от предложенной колбасы отвернул морду, показывая, что и без нее сыт.
– Эльга, – позвала Унисса, ставя свой стул позади стула, предназначенного для ученицы, – садись.
– Уже?
– Да.
Доска желтела пятнышками подсохшей смолы. Линии древесных колец вздымались, закручивались в грозовые волны.
– А ты куда? – Унисса шуганула с лавки кота, осторожно подбиравшегося к саку с листьями. – Ну-ка, брысь!
Рыцек обиженно мявкнул.
Неожиданно стукнула дверца рядом с воротами, и Эльга обмерла на стуле, боясь пошевелиться. Все, конец! А я ничего, я никак. Я не умею! – зазвенело внутри нее.
Прошлепали к дому по влажной дорожке мягкие, осторожные шаги.
– Хозяйка! Госпожа мастер!
Круглое лицо прильнуло к стеклу. Две большие ноздри, маленькие глаза, пунцовые щеки, волосы, зачесанные с низкого лба направо и налево, к ушам.
Прочь! Каким листиком бы кинуть?
– Можно к вам?
Эльга испуганно моргнула.
– Заходите, – сказала Унисса.
Лицо раздвинуло губы в улыбке и пропало. Ах, если бы насовсем!
– Сюда.
Мастер открыла гостю и приняла у него накидку.
– Меня зовут Деодор Кеммих, – повернулся он.
– Замечательно.
– Мне нужен букет.
– Мы немедленно этим займемся.
Унисса подвела гостя к лавке у окна.
Деодор оказался упитанным, самоуверенным мужчиной. На нем были зауженные к лодыжкам штаны и пышная свитка, собирающаяся складками на животе.
– Вам удобно? – спросила Унииса.
– Да.
Опустившийся на лавку Деодор закинул руку на подоконник и приподнял подбородок.
– Меня можно вот так и изобразить, – сказал он. – Мужественным, слегка холодным, глядящим вдаль.
– Вы же знаете, что мастер листьев не делает простые букеты, – напомнила Унисса.
– А как же! Мне рассказывали, – согласился Деодор. – Я хочу, чтобы женщины сходили по мне с ума.
Мастер улыбнулась.
– Кажется, вы и так не обделены женским вниманием.
Мужчина важно кивнул.
– Это да.
– Так зачем вам еще?
– Ну, это уж, наверное, не ваше дело.
– Вот как? – прищурилась Унисса. – Значит, моим делом будет отказать вам.
– Ну зачем же сразу… – Деодор пожевал губами и произнес, понизив голос: – Это останется между нами?
– И моей ученицей, – добавила Унисса.
– А где… Ох! – Деодор, побледнев, запоздало обратил внимание на Эльгу, съежившуюся за марбеттой. – Она с вами? – показал пальцем он.
– Разумеется. Эльга, выгляни.
– Да, мастер Мару.
Эльга отклонилась в сторону.
– Здрасьте.
Локоть Деодора слетел с подоконника, а ладонь прижалась к свитке в районе груди.
– Ка… Какой нежный цветок. Я однозначно сражен. В самое сердце. Какая невинность! Какая чистота!
Глаза гостя сделались маслеными, на лбу проступили бисеринки пота.
– Она будет набивать ваш букет, – сказала Унисса.
– Да-а? – Деодор только что не облизнулся. – Я с превеликим удовольствием… Подождите, я несколько не так сижу.
Он, поерзав, принял торжественную позу – упер руку в бок, вобрал живот и выпятил грудь. Рыцек, объявившийся рядом, был вежливо отодвинут носком башмака.
– Так лучше?
– Да. Только вы так и не обмолвились о причине вашего желания.
– Ах, мое желание!
Деодор принужденно рассмеялся.
– Я боюсь, ваша ученица воспримет меня как человека, полного низких страстей.
– Не бойтесь.
– Кхм, кхм. В целом мне, конечно, хочется искренности в отношениях. Искренности и легкости. И восхищения. Чтобы я был всем, всем, речкой, травкой, небом. Вот чтобы любая посмотрела на букет – и отдалась.
– Понятно, – сказала Унисса.
– Это возможно? – с надеждой посмотрел Деодор.
– Пожалуй, нам понадобится несколько попыток, – раздумчиво сказала мастер. – Это займет часов пять.
– Я не тороплюсь, – заверил ее гость, промокая лоб платком. – Тем более если ваша ученица сядет ко мне немного боком.
– А по-моему, так, как она сидит сейчас, даже лучше, – сказала Унисса. – Всегда есть возможность дофантазировать, дорисовать в уме, что не видно. Что там, за марбеттой? Ведь всякое может быть.
У Деодора вдобавок к пунцовым щекам густо покраснела шея.
– Вы правы, – сказал он и теперь уже облизнулся по-настоящему. – Мне уже не терпится получить букет.
Унисса, подобрав ногу, уселась на стул у Эльги за спиной.
– Что ж, ученица, начинай.

Букет не пошел сразу.
Руки дрожали. Печать покусывала кожу. Деодор – репейник, малина и липа – непременно встречал ее взгляд сладкой, липкой улыбкой, от которой так и хотелось расплеваться и передернуть плечами.
На доске тоже все липло – листья к листьям и к подушечкам пальцев. Рисунок скакал и ломался. Букетное лицо Деодора оплывало, становясь жидкой кашицей. Сколько липой ни корми – все не впрок.
Унисса следила молча.
Это молчание действовало на Эльгу сильнее, чем если бы мастер ее поправляла, и она то пережимала листья, то резала ногтем лишнее. Видимо, все было безнадежно, раз не стоило и одного слова.
Пальцы выбивали тревожные звуки. Не размеренное «тум-тум», а безумное «тум-бам-фыр-р-бом-бам». Листья ссорились еще в воздухе. Репейник грыз липу, липа душила малину. Малина брызгала кровью.
– Деодор, не хотите чаю? – спросила вдруг Унисса.
– С удовольствием! – сказал Деодор. – Я получаюсь?
– Пока рано говорить.
Деодор вытянул шею.
– А я могу посмотреть?
– Нет. Вам лучше не двигаться.
– Почему?
– Незримая связь, – значительно сказала Унисса.
– Понима-аю.
Деодор отклонился назад, принимая прежнюю позу. Правда, успел почесать ногу.
– Потерпите, – сказала ему Унисса.
– Я бесконечно терпелив, – ответил мужчина. – Я – как камень. Кеммих – это «камень» по старому-то. Не знали, нет?
– Замечательно.
Унисса пропала в проеме, оставив Эльгу с Деодором наедине.
Листья, похрустывая, прыгали с доски, как путники в пропасть. Эльга кусала губы и пальцы на левой руке. Если бы помогало!
– А у нашего нежного цветка есть молодой человек? – медовым голосом спросил Деодор после короткой паузы.
Эльга не сразу сообразила, что «нежный цветок» – это она.
– Вы отвлекаете.
Бум-бом-пум – пальцами по доске. Словно не девять месяцев в обучении, а день. Или и того меньше.
– Да-да. Но все-таки? – настаивал гость.
– Есть.
– Серьезно? – не поверил Деодор. – Вы так молоды, Эльга. Вас же Эльга зовут? Я слышал. Эля, Элечка…
Он словно попробовал имя на вкус.
– Вы сейчас наговорите под пальцы, – сердито сказала Эльга, – вообще ничего не получится.
– А я в вас верю, – улыбнулся Деодор. – Так ваш молодой человек опытен? Одного с вами возраста, Элечка?
На кухне звякнуло. Из отдушин дохнуло теплом.
– Он ученик мастера боя, – сказала Эльга.
– М-м… Опасный, должно быть, соперник.
– Да, он воевал с тангарийцами.
– Ух! Он, наверное, герой! Там, говорят, было побоище с сумасшедшим мастером. А где он сейчас?
Деодор покрутил головой, словно ожидая немедленного появления Эльгиного избранника.
– Ушел, – сказала Эльга.
– И бросил вас? Это непростительно. Вы тут одна…
– Я с мастером.
– Все равно.
– Эльга, – выглянула из кухни Унисса, – в чем дело?
– А что?
– Я не вижу, чтобы ты работала.
– Ой!
Эльга обнаружила, что руки ее лежат на коленях, а пальцы тискают отставший от листа черенок. Кривой и липкий недо-Деодор сладострастно смотрел с букета куда-то в район груди. Они с настоящим Деодором были два лепестка пара. В целом, конечно, вот она, суть, но кому такая суть понравится?
И где там второй слой? Не видно.
– Я сейчас, мастер Мару!
Эльга торопливо заворошила листья в саке. Негодяи выскальзывали из пальцев и вообще старались держаться подальше от руки. Понятно, никому не хочется…
Фыр-р! – ком листьев разбился о доску.
Глазом искоса – есть ли мастер? Нет, уже снова пропала на кухне. Ну, хорошо, хорошо, попробуем через «не могу».
Эльга задержала взгляд на Деодоре. Так, что же вы есть на самом деле, господин Кеммих? Не липа же одна – смола, цветы, мед? Наверное, имеется что-то еще, только прячется. Что-то важное. Я могу долго смотреть – вдруг покажется.
Кеммих – камешек?
– Элечка, вы меня смущаете, – сказал Деодор и бархатисто хохотнул. – Этот чистый и откровенный взгляд…
Он поерзал, расстегнул свитку.
– Вы вот куда-то прямо в меня. Даже жарковато стало.
Эльга прищурилась.
– Вы всего лишь липа и репейник? – спросила она, похрустывая листьями в саке.
– Я?
Свитка разошлась еще на пуговицу. Деодор подобрал ногу и повернул голову к окну, словно прицениваясь, можно ли выскочить через него вон.
– Странные, честно говоря, разговоры. Я – человек.
– А люди состоят из листьев, – сказала Эльга.
– Ну, это не так, – сказал Деодор. – Люди – это плоть. А про листья ваш мастер, наверное, пошутила.
– Про что я пошутила? – спросила, появившись, Унисса.
Закопченный медный чайник опустился на деревянную подставку. Из широкого носика валил пар, тщетно пытаясь собраться в дождевое облако.
– Про листья, – сказала Эльга.
– Нет, с листьями не шутят, – серьезно сказала мастер.
– Ваша ученица, – с извинительной улыбкой произнес Деодор, – настаивает, что я состою из липы и репейника.
– Ну, она видит не все, – сказала Унисса.
Она вышла и вернулась с кружками и нарезанным мясом на тарелке.
– Вы состоите из липы, репейника, малины и папоротника. Угощайтесь.
Деодор моргнул.
– Вы уверены?
Он посмотрел на свои руки.
– Госпожа мастер, я, конечно, не силен… Извините, но вот другие люди, они тоже, в смысле, репейник и малина?
– Нет, – сказала Унисса.
– Ф-фу! – с облегчением выдохнул Деодор. – Я уж подумал… – Он снова посмотрел на свои руки, повернул их ладонями вверх. – Не, ну какие листья, какие?
– Все люди не могут состоять из репейника и малины, – между тем продолжила Унисса. – Я – ива и чистотел, моя ученица – ольха и пшеница, обе мы – с примесью чарника, потому что нам, мастерам, без него никуда. Другие состоят из другого, дуб, береза, вяз, властные люди – это сосна, как, например, кранцвейлер.
Деодор открыл было рот и медленно его закрыл.
– Сосна? – скрипнуло из него.
– Чему вы удивляетесь? – спросила Унисса. – Замечательная сосна с дубом, дуб говорит о крепости и целеустремленности, сосна – о цельности натуры, властолюбии, умении отстаивать свое мнение. Вы ешьте, ешьте.
Она подвинула гостю мясо.
– Это тоже листья? – показал пальцем на тонкий мясной завиток он.
– Разумеется.
Деодор посмотрел на Униссу, на Эльгу и расхохотался.
– Ох, вы – мастера! – пофыркивая, шутливо погрозил пальцем он. Отломил ломоть хлеба, положил сверху кусок мяса размером с Эльгину ладонь и с удовольствием откусил от получившегося гастрономического чуда. – Футники!
– Мы так видим, – сказала Унисса.
– Я так и поняф, – кивнул Деодор, жуя. – Чайку б еще, госфожа мастер!
Он подставил кружку.
– Как скажете.
Мастер ловко наклонила чайник.
– Премного, – качнул головой Деодор.
– Что ж, – сказала Унисса, – посмотрим теперь, что получилось у моей ученицы.
– Ничего, – едва слышно шепнула Эльга.
Мастер встала у нее за спиной.
Букет она изучала всего мгновение, потом сдернула его с марбетты, бросила в угол, отчего Деодор подскочил на месте.
– Сразу сжечь, – сказала Унисса.
– Да, – опустила голову Эльга.
– Ох, сердце мое! – упал обратно на скамейку Деодор. – Мне уже никакого букета не хочется.
– Ничего, вторая попытка.
Унисса поставила новую доску и остановила руку ученицы, нырнувшую в мешок за листьями.
– Посмотри на него, – заговорила она, заставляя Эльгу выглянуть из-за марбетты. – Посмотри, что ты видишь.
Малиновые губы Деодора подпирали розово-сиреневые репейные щеки.
– Я…
– В чем его суть?
– Моя? – спросил Деодор.
Липовые листья на лбу с шелестом сложились в складки. Ягодный язык просунулся между зубов.
– Смотри, – сказала Унисса.
– Я не могу.
Пальцы мастера сомкнулись на шее Эльги.
– Смотри!
– Я не вижу! – прохрипела Эльга.
– Вы знаете… – подал голос Деодор.
– Пейте чай, – холодно произнесла Унисса.
– Я бы хотела, но я не вижу, – сказала Эльга.
– Не глазами смотри, сердцем, – сказала Унисса и добавила уже тише, отнимая пальцы: – Смотри, как будто на себя смотришь. Как на меня смотрела и сквозь меня. Подумай, почему у тебя получилось тогда.
Деодор поднял кружку из березовых листьев и выдул одуванчиково-мятный пар.
– Я молчу, я пью, – сказал он.
– Соберись, – сказала Унисса Эльге.
– Я… – Эльга заглянула в люпиновые глаза мастера. – Я попробую.
– Разумеется, ты попробуешь, – сказала Унисса. – А если букет не получится, господин Кеммих получит тебя в услужение на две недели.
– Что?!
Эльга с Деодором выкрикнули это одновременно.
Деодор вдобавок распрыскал чай, а Эльга ногой едва не сшибла марбетту. Унисса не дала марбетте упасть.
– Мне думается, это вполне мудрое решение, – сказала она. – Господин Кеммих, возьмете мою ученицу в служанки?
Ах, эти репейные щеки! Как они загорелись! Как вспыхнули глаза!
– Вы серьезно, госпожа мастер? – спросил Деодор.
– Исключительно серьезно, – подтвердила Унисса.
– А я…
Эльга увидела, как внутри гостя вспыхнул и разгорелся лиловый пожар. Ах, эта страсть! Ах, это желание! Барбарис? Южная слива?
Деодор в боевой готовности.
– А я смогу делать с ней что захочу?
Унисса оглянулась на Эльгу.
– Да, она будет полностью в вашем распоряжении.
– Мастер Мару…
Голос Униссы сделался холодным.
– Не хочешь в служанки? Делай букет.
Эльга почувствовала, будто лист встал в горле.
– Но если…
– Делай!
Эльга не удержалась и всхлипнула. Обещание мастера показалось ей ужасно несправедливым. Что такое один удачный букет, когда ты не знаешь даже, как он у тебя получился? Ничто, ерунда. Случайность.
– Не плачь, не плачь, мой цветочек, – заговорил, поднимаясь из-за стола, Деодор, – у тебя будет мало работы по дому.
– Сядьте! – лязгнула Унисса.
Деодор сел.
– Ты готова? – спросила Унисса у Эльги.
Ученица качнула головой.
– Тогда приступай.
– Мастер Мару…
– Руку – в сак!
Не Унисса, а жуть жуткая встала у зажмурившейся Эльги за спиной.
Листья сочувственно ткнулись в пальцы. Ш-ш-ш, мы тоже боимся. Мы тоже не совсем уверены. А если ош-ш-шибка?
В том-то и дело, пожаловалась им Эльга. Я не умею. Я не знаю. Я будто на ветру. А раньше как же? – удивились листья. Ты во сне, что ли, нас в букеты набивала? – добавил нахальный кленовый, царапнув плавником по запястью. Мастер сейчас взорвется.
Может, просто начнем? – шепнул чарник. А там посмотрим.
А ты-то сам готов? – спросила его Эльга, и чарник скакнул в пальцы.
Всегда, ответил он. Всегда.
С чарника Эльга и начала. Он подмигнул, складываясь, и лег первым пятнышком на доску. Герой! Но пятнышко лишь мгновение было одиноким – и вот уже к нему прижимаются, с шелестом набиваются в тесное соседство липовые листья, укладываются вокруг, вздергивая острые кончики-хоботки. А между ними скользят пухлые листья репейника, теряя под ногтем всю свою неказистую пухлость.
Деодор таращился и кусал мясо.
Дыхание Униссы касалось шеи, мочки уха, но Эльга не обращала внимания. Она работала, просеивая свое лиственное богатство и рассыпая его по букету.
Барбарис или южная слива закрылись? Пусть, пусть. Она обойдется. Она сможет. Она видела и увидит снова.
Лицо на доске потихоньку обретало форму, рельеф, обретало сходство, обретало сладость и медовый оттенок. Только…
Эльга остановилась.
– Что? – тихо спросила Унисса.
– Это не то, – прошептала Эльга.
– Делай то.
– Я… я не вижу. То есть вижу не то, не так, как надо.
– А что ты видишь в Деодоре?
– Ну, какой он.
– Какой он сладкий? – спросила Унисса. – А Рыцека ты видела каким? Какой он добрый? Как ты думаешь, оба этих впечатления правдивы? Это их внутренняя суть? Что для мастера по-настоящему важно?
– Госпожа мастер, – приподнялся Деодор, – не помогайте ей. Она должна сама.
– Она и так все делает сама, – сказала Унисса и выдохнула Эльге в ухо: – Не смотри от себя, смотри от них.
– А этот букет?
– Его еще можно исправить. – Унисса встала. – Соберись и делай.
– Да, мастер Мару, – сказала Эльга.
Она закрыла глаза.
Мне не нравится господин Деодор, призналась она себе. Но это неправильно. Да, это неправильно. Чувствуете? – спросила она у листьев в саке и закусила губу. Я набивала не Деодора. Я набивала, как он мне не нравится. А Рыцека… А Рыцека – как я его люблю. Я прятала в букетах себя.
Но если вещи и животные зависят от твоего взгляда на них, то люди… То с людьми, получается, так нельзя.
Ой, поняла Эльга. Выходит, я через мастера видела Шиввана, каким он был для себя. А он все время думал о Свие, отсюда и можжевельник, как промоина, и прочее. Мастер как-то высвободила это из него. А я смогу?
Эльга выглянула из-за марбетты.
Деодор скучал. О позе он уже позабыл и вальяжно развалился на лавке, сделавшись похожим на обленившегося кота. Голова его была повернута к окну – что-то там происходило интересное, не такое унылое, как сидение девочки за букетом. Золотилась липа, самодовольный репейник расцветал на макушке господина Кеммиха.
Сме…
Эльга неожиданно поняла, что, наклонившись, так и не открыла глаза. Как же она видит? Почему Деодор четок до морщинок у переносицы, до волоска в носу, до аккуратно зашитого справа воротника свитки?
Она спряталась за марбетту.
Кошмар! Или не кошмар? Или так и должно быть? А если это уже мастерство? Матушка-Утроба, можно же по городу на спор…
Даже ночью!
А набивать букет тоже, что ли, с закрытыми глазами? Нет, оказалось, ни доски, ни листьев так не видно. Вот ведь неудобство.
Но Деодор…
Эльга снова зажмурилась, и гость тут же проступил сквозь тьму и, наверное, сквозь стол и марбетту.
Кто ты, Деодор? – спросила Эльга, и льнущие к друг другу листья липы, мясистые листья репейника зашевелились, зашелестели, рассыпая во тьме слова.
Я – Деодор. Я боюсь. Я неуверен. Но я хорош. Я богат. У меня никого нет. Я люблю. Я люблю женщин. Я люблю женское тело. Я люблю поесть. Я ленив. Я быстро загораюсь. Я несколько раздобрел и стыжусь… 
Тише, тише, сказала им Эльга. Я вам помогу.
Это было странное чувство. Она забирала листья из мешка, словно черпала их из Деодора. Она словно самого Деодора переносила на букет, бережно, стараясь не потерять ни одной черточки характера, ни одного черенка и зубчика.
Мой отец рано умер. Я сплю до полудня, но могу встать и позже. Во мне, кажется, нет чего-то важного. Я легко все бросаю. Я всех бросаю. Я остываю. Я люблю пирожки из пекарни на углу, их делают с сыром. Дочь пекаря мне очень нравится, но я вижу, что не нравлюсь ей. Не то чтобы у меня было много женщин… 
Две. Всего две. 
Это то, что внутри. Скрытое. Спрятанное. Мое. 
Листья теснились сложным, не совсем понятным даже Эльге узором. Липа, репейник, малина. Все нашептанные, все услышанные слова. Букет не складывался в узнаваемое лицо, но на нем странной, болезненной картиной прорастал сам Деодор.
Совсем не такой, каким казался.
Я пью на ночь много фруктовой воды. Я люблю смотреть на звезды. Люблю лежать на женщине, когда она, теплая, дышит подо мной. В Гуммине есть дом в три этажа, ближе к северной окраине. Там платят за вход… 
Необходимые листья вдруг кончились.
Эльгу охватила паника. Где? Где? Пальцы кружили в саке, но почему-то попадалось все не то: дуб, береза, мелкие, будто медные монетки, листики строжи – низкорослых кустиков, встречающих тебя чуть ли не на каждой дорожной обочине. Из горла Эльги непроизвольно вырвался полустон-полукрик.
Где?
– Тише, тише.
Унисса силуэтом возникла сбоку, сак пропал, отдалился в шорохе, пальцы сжались, выдернутые из привычной среды, но – хлоп! – через мгновение снова оказались в мешке, только куда более просторном.
– Делай, – сказала Унисса.
Но Эльга ее не услышала. Она не слышала и не видела ничего. Она ловила знакомые голоса.
Рука, как рыба, попавшая из банки в реку, обрадовалась простору и завертела круги, проникая все глубже, к самому дну.
Листья! Милые мои!
К пальцам, к ладони, нужным ворохом. Сейчас, Деодор, сейчас. Эльга шептала букету, который и был настоящим Деодором, как маленькому, как котенку, названному по имени первой, детской еще любви.
Сейчас.
Она не смогла бы объяснить, почему делает именно так, почему набивает именно этот, а не иной узор, почему ритмично постукивает пальцами. Мастерство часто проявляет себя странным образом, оставляя мастера словно бы ни при чем, отдалив его, но завладев его руками.
Возможно, на самом деле это и есть мастерство, когда без остатка растворяешься в том, что делаешь, когда непонятно вообще, есть ты или нет, дышишь ли, существуешь ли, или сам ты – букет.
Барбарис, дрок.
Листья теснились, листья вплетались, переливы света плыли от одного края доски к другому, расцветая оттенками.
Чуть-чуть яблони. Закругление. Очень осторожно ноготком. Веточка пижмы с желтыми головками соцветий.
Вот он, Деодор.
Деодор обнаженный. Неуверенный, в противовес развалившемуся прообразу на лавке. Не всегда приятный. Обидчивый. Прячущий боль за смехом и развязностью. Не умеющий шутить. Воспитанный матерью. Человек, который ходит за любовью в дом на северной окраине и вздыхает по дочке пекаря.
Весь он.
С неясными мечтами и грязными желаниями. Способный как на гнусность, так и на героический поступок. Чего в нем больше?
– Поправь его, – шепнула сбоку Унисса.
– Как?
– Сделай чуточку лучше.
– Я не умею.
– Присмотрись – сама увидишь.
И точно.
Стоило Эльге отнять руку и взглянуть на букет целиком, она сразу поняла, где рисунок теряет гармонию и четкость, где листья сплетаются нарывом, а где, наоборот, обрываются в пустоту и узор неловко скачет с соцветия на соцветие. Впрочем, мизинец ее уже знал, где подрезать, а глаза видели, как это будет.
Пальцы… Ах, остальные пальцы были уже при деле, просеивали, сортировали, выбирали Деодору будущее.
Папоротник. Жасмин. Горький осот.
Нет, Эльга не хотела перекраивать Деодора наново. Да это и не получилось бы. Она вдруг поняла, что менять можно только то, к чему человек и сам внутренне готов, что допускал в себе мысленно.
Иное разве что грандалю было подвластно.
Эльга коснулась букета, и Деодор за столом вздрогнул. Очень нежно, медленно она подровняла липу и пропустила между листьями крохотные стебельки папоротника. Это надежда, живущая в человеке. Придет время, и она расцветет настоящим чудом. Рядом с репейником поселились нарезанные ногтем завитки осота. Это горечь, это неудовлетворенность собой, это желание меняться.
И третье.
Жасмин. Любовь. Огонек в сердце. Деодор хочет этого всей душой, но ищет не там, не в той стороне, не ту.
Осторожно и легко пробежав по букету подушечками пальцев, Эльга подсунула тонкие белые лепестки к чарнику. Вот так.
Она выдохнула.
– Все? – спросил Деодор.
Унисса встала у Эльги за спиной. Ее молчание длилось долго. Она смотрела на букет, легко, ногтем теребя ткань платья на бедре. У Эльги свело живот.
– Хм, – наконец сказала мастер голосом, похожим на лиственный шелест. – Я бы сделала иначе. Но так тоже хорошо.
Неужели?
Эльге показалось, будто все мышцы в ней разом ослабли. Было удивительно, что она не стекла со стула на пол.
Хорошо. Чудо как хорошо.
– Деодор, – Унисса сняла доску с марбетты, – мне кажется, вам следует оценить работу моей ученицы.
– С удовольствием. – Деодор отряхнул ладони от хлебных крошек. – Обязуюсь быть честным, хотя, конечно, мой интерес…
Он умолк, когда букет оказался в его руках.
Эльга не видела его лица. Но ей и не надо было видеть. Странная связь между ними еще держалась, и она будто собственными губами ощущала, как вянет и горчит легкомысленная, предвкушающая улыбка.
Что это?
Перехватило дыхание. Растерянность в изумленно расширенных зрачках. Густой, тревожный звон в голове.
Бом-м!
– Это я? – произнес вдруг Деодор.
– А есть сомнения? – спросила Унисса.
Господин Кеммих не ответил.
Он смотрел в букет долго и пристально, и кровь то приливала к его щекам, то отступала, сменяясь синеватой бледностью.
Что там осталось от улыбки?
– Это я, – прошептал Деодор, и в его голосе послышалась радость узнавания. – Госпожа мастер, это я. Весь я.
Он прижал букет к свитке. На глазах его заблестели слезы.
– Вы понимаете, – сбивчиво заговорил Деодор, – я и не знал… Я забыл. Я утратил… Нет, не то, не так… Я не могу выразить. Это словно зеркало протереть, на него налипло всякое, годы, разочарования, и вот заново. Ведь все еще можно изменить?
Он с надеждой посмотрел на Униссу.
– Да, господин Кеммих, все еще можно изменить, – кивнула мастер.
Деодор снова взглянул на букет.
– Я знаю как, – тихо сказал он.
– Мы очень рады. Эльга, – позвала Унисса.
Эльга встала.
– Да, мастер Мару.
– Подойди.
Листья были всюду.
Эльга поплыла на голос, утопая в них сначала по щиколотку, потом – по подол платья. Воздух касался губ бледными лепестками, ловил дыхание.
Как Свия в воду, Эльга погрузилась в лиственный мир. Сил сопротивляться ему не было. Можно ли утонуть?
Шаг, другой. Шелест и шелест.
– Господин Кеммих, моя ученица справилась с заданием?
– Госпожа мастер, я могу?
– Да.
Эльга почувствовала, как ее взяли за руку.
Воздух уступил место липовому узору, репейным щекам, малиновому рту, свитке из капустных листьев. Огоньку чарника где-то под. В стороне ива и чистотел сплетались в невысокую женскую фигуру, алый мак и твердый ясень, ясный взгляд, отросшая солома волос. Вроде и гадать не надо, где Унисса, а где пухлый Деодор, но листья будто нарочно перетекали от одного к другому.
Потом Эльга поняла, что Деодор, встав на колено, осторожно прикоснулся губами к тыльной стороне ее ладони. Рядом с печатью.
– Не вам, девушка, а мне быть вашим слугой.
– Я просто делала что умею, – сказала Эльга.
Слова были лепестки льна, удивительно-голубые, они, проплывая, терялись внутри лиственного Деодора.

– Кажется, ты слегка перестаралась, – сказала Унисса, когда господин Кеммих с букетом вышел в дверцу у ворот. – В следующий раз работай мягче. И папоротник и осот – не самое лучшее сочетание.
– Это плохо? – спросила Эльга, помогая мастеру убирать со стола.
– Нет. Ты – молодец. Ты подарила ему самого себя. Но можно было сделать лучше, тоньше. Увы, ты пока не грандаль.
– С южной сливой?
– В том числе.
Эльга задумалась.
– Все, не стой, – сказала ей Унисса, – иди-ка наверх, выспись.
– Я не хочу, – сказала Эльга, вокруг которой кружились, шелестели, звенели листья. – Я же целого человека набила!
Мастер улыбнулась.
– Дурочка, ты же спишь на ходу!
– Нисколько!
– Пойдем, пойдем.
Ступеньки мягко подкидывали Эльгу вверх. Рыцек – одуванчик, шигула, вереск – путался под ногами.
– Я уже почти мастер? – спросила Эльга.
– Узнаешь завтра, – пообещала Унисса.
– Вы очень твердая, – сказала Эльга. – И очень добрая. А я, наверное, заслуживала хворостины. Не сейчас, раньше.
– Возможно.
– Я так испугалась, что вы меня Деодору отдадите, что у меня букет как-то само собой…
– На это и было рассчитано. Все, спи.
Эльга обнаружила себя в кровати и удивилась, как быстро и незаметно это произошло. Определенно память играла с ней в прятки.
И время…
– А можно сделать букет из времени? – спросила она.
– Он будет горький, – сказала Унисса.
– Как из осота?
– Скорее, как из полыни. – Мастер накрыла Эльгу одеялом. – Букет из времени всегда горек. Спи уже.
В ней не все было правильно.
Эльга видела в фигуре Униссы неровно лежащие, взлохмаченные листы, видела накрытую чарником трещинку, она даже протянула пальцы – поправить.
Но весь букет из окружающего тут же осыпался сухой тьмой.

Она проспала почти до полудня и, если бы не солнце, вздумавшее заглянуть в окно и жаркой ладонью тронуть лоб и щеку, встала бы ближе к вечеру.
Рыцек лежал в ногах.
– Ну-ка!
Эльга растолкала кота, и тот сначала потянулся, выгнул спину, цепляя одеяло когтями, а потом с немым укором посмотрел на хозяйку.
– Сам виноват, – сказала ему она, усаживаясь на кровати.
Рыцек чихнул.
– Ну, это понятно, – кивнула Эльга, подвязывая растрепавшиеся волосы. – Чихать ты на меня хотел. Только учти: я все равно тебя люблю.
Кот, помедлив, мягко спрыгнул на пол и выскользнул в приоткрытую дверь, махнув на прощание хвостом.
Вот она, кошачья благодарность!
– Эльга! – донесся из глубины дома голос Униссы.
– Да, мастер Мару!
– …тала?
– Да!
– …кайся вниз! – послышалось сквозь скрип половиц и шум льющейся воды.
– Сейчас!
Эльга соскочила на пол. Что-то будет!
Да! Она сделала букет Деодора! Человеческий букет! Она видела, какой он. Она набила саму суть его.
Ах, какая я молодец!
Эльга закружилась по комнате, которая то взрывалась листьями и, будто бахромой, прорастала по углам мягкими лепестками, то становилась обычной и уже не такой привлекательной, ворчливо отзываясь на шелест маленьких ступней.
Радость переполняла девушку.
Теперь ведь что? – думала она. Теперь мы сможем работать с мастером вместе! Мы поедем в фургоне по краю и будем предлагать свою помощь всем, кто ее попросит.
Сколько можно всего исправить!
– Эльга!
– Да!
Эльга подвязала ленты платья по-детски, на животе.
– …тынет!
Что-то стынет?
– Бегу!
Она спустилась по лестнице. В большой комнате было пусто, марбетта стояла в углу, будущие букеты рядком белели у стены под букетами уже состоявшимися. Кувшин и одинокая кружка на столе. Не похоже, что что-то стынет.
– Эльга!
Голос Униссы раздался из кухни.
– Да, мастер Мару.
Серой молнией из коридора проскользнул под ногой Рыцек. Сверкнул голубыми глазами. Уволок в зубах кусок мяса, воришка.
На кухне трещало и гудело, клубился пар, и в этих клубах проступали то кадки на стульях и небольшая горка дров у стены, то глубокая лохань в углу со сбитой занавеской. Задушенно мерцал оконный свет.
– Сюда, – вынырнула из пара мокрая, в подоткнутом платье Унисса, – сегодня ты должна вымыться.
– Это обязательно? – спросила Эльга.
– Да.
Унисса принялась развязывать ленты на платье ученицы.
– А почему?
– Скоро узнаешь.
Эльге почудилось снаружи лошадиное ржание. Она отступила к порогу.
– Я не справилась, да? – У нее задрожала губа. – Вы хотите отдать меня господину Кеммиху? Он послал повозку?
– Вот дурочка! – вздохнула мастер. – Мочалка на стуле, вода в лохани горячая, если что, подольешь холодной. Поняла? – сказала Унисса и пропала в пару, оставив Эльгу недоумевать в одиночестве.
Но если не Деодор, то что тогда?
Эльга расшнуровала ворот и стянула платье через голову, поискала глазами, куда положить, нашла крючок на стене.
Вода в лохани действительно была горячая.
Эльга сначала постояла в ней, привыкая, потом села, согнула ноги в коленях. Из неплотно прикрытой печной заслонки подмигивал огонь.
Унисса не появлялась.
Эльга нащупала мочалку, из горшка у лохани зацепила ладонью мягкой белой глины, размазала по плечам. Ах, хорошо! Грязь потекла струйками.
Голову ниже, выше, мочалкой пройтись по шее, по груди, по животу. А ступни тереть щекотно, честное слово.
Но странно, конечно.
До банного дня еще половина недели, размышляла Эльга. А тут раз – пожалуйте, Эльга Галкава, в лохань. Может, прием праздничный какой у городского энгавра? Или меня теперь всем представить надо? Ну, после букета.
Не кранцвейлер же в гости заглянет!
Она зачерпнула из кадки на стуле воду деревянным ковшичком, опрокинула на голову, взвизгнула – вода оказалась холодная.
Мыться так мыться.
До боли Эльга терла спину, неудобно сгибая руку, потом встала и прошлась мочалкой по бедрам, по рукам. Падали капли, летели брызги. Вода в лохани побелела и посерела, украсилась островками пены.
Ну-ка, еще холодненькой!
– Ёрпыль-гон!
В редеющем пару кое-как отыскался плат для вытирания. Эльга прижалась к ткани лицом, раздергала, высушила волосы, обернула плат вокруг себя. Уф-ф!
– Мастер Мару, я все!
Она посидела на стульчике, наслаждаясь теплом от печи и запахами кухни. На разделочном столе подобрала сладкие крошки от пирога, сунула в рот.
Хорошо!
Прислушалась – нет, вроде не слышно больше ржания. Значит, просто приезжал кто-то да уехал.
Может, тот же Деодор с благодарностями.
Эльга задумалась, возможно ли отделить от человека чувства и перенести их в букет. Чтобы радость. Или счастье. Или вот покой и ощущение чистоты. Голое, будто после лохани с водой, чувство.
Как с ним работать? Какими листьями набивать?
– Эльга! – позвала Унисса.
– Иду-у!
Взмахом руки развеяв пар, Эльга выступила из кухни, раскрасневшаяся, веселая. Унисса стояла, ожидая, за пустым столом.
– Встань напротив, – сказала она, указывая рукой.
– Да, мастер Мару.
Эльга подошла. За окном обнаружилась крытая повозка. На передке дремал бородатый извозчик. Веселость схлынула, в одном плате сделалось зябко.
– Эльга.
Унисса кашлянула в прижатый к губам кулак.
– Эльга Галкава. С сегодняшнего дня ты отправляешься по вейларам, городам и наделам Края молодым самостоятельным мастером. Вот письма.
Мастер выложила несколько свернутых в трубку листов.
– Это мое поручительство, оно понадобится на первых порах, и письма к титору Гельмиху Астараго и энгавру Розато. Вот пять двойных эринов.
Монеты в тощем мешочке звякнули о столешницу.
– Мастер Ма…
– Помолчи, – сказала Унисса. – Сарвиссиан отвезет тебя на север, далеко на север. Сначала – вейлар Амин, дальше – Меена и Готтурн с поворотом уже на восход. Там давно не было мастеров листьев. Я, наверное, не ходила туда года четыре. Изучай людей, набивай букеты, совершенствуйся. Заходи к титорам и кафаликсам, тебя примут, если будет дело. К середине зимы я буду ждать тебя здесь.
– А вы?
– А я прогуляюсь по западным землям, по приграничью. Хочется посмотреть, как там. Если что, листья расскажут тебе, где я и что со мной. И вот…
Унисса протянула ученице новый сак, сшитый из крепкого полотна, с широкой лямкой и рядом кармашков посередине.
– Это от меня. Заселишь сама.
– Мастер Мару!
Эльга обогнула стол. Несколько мгновений она смотрела Униссе в светлые, улыбающиеся глаза, а потом прижалась к ней, пахнущей строгостью и солнцем, обняла вместе с новым саком, который смялся в неудобную, давящую на живот складку.
– Мастер Мару.
Эльга заплакала.
– Что ты, дурочка? – спросила Унисса, гладя ее вздрагивающие плечи.
– Я не знаю, – выдавила Эльга сквозь всхлипывания.
– Эх ты, мастер.
– Ну какой я мастер?
– Молодой и глупый. Все. – Унисса отстранила ученицу. – Чего рыдать-то? Радуйся. И вообще, Сарвиссиан тебя ждет.
Эльга шмыгнула носом.
– Ну и имечко.
– Ладно, – улыбнулась Унисса, – беги одевайся. Одеял я тебе собрала. Не замерзнешь, если что. В гостиницах, на постоялых дворах можешь смело ночевать.
– А почему так быстро?
Унисса посмотрела на ученицу в мокром белом плате, застывшую на ступеньке лестницы.
– Потому что проблеск, – сказала она. – И времени тебе терять никак нельзя. Необходимо расти. Работать, работать и работать.
– Без вас?
– Именно что без меня. Я теперь буду тебе помехой. Ты скоро почувствуешь, это как зуд, как плясунья, когда хочется набивать букеты без остановки, а пальцы даже во сне ведут невидимый узор. Мне понадобилось два с половиной года, а тебе, видишь, и десяти месяцев хватило. Ты талантливей меня, девочка.
– Я…
У Эльги перехватило дыхание.
– Беги, – улыбнулась Унисса.

Сборы были короткие.
Самое дорогое – листья. Их Эльга набрала в новый сак из листьевой. Взяла не много, рассуждая, что пополнит мешок в лесах по пути. Два платья, дорожный плащ-накидка, купленный перед дорогой на Гуммин, после Дивьего Камня. Рукав, правда, прохудился в локте. Запасная пара кожаных башмаков.
– Зимой жду тебя, – повторила Унисса.
Она вышла из дома вместе с ученицей, открыла ворота, помогла Эльге закинуть сак в фургон. Сарвиссиан очнулся и почесался.
Месяц цветень дышал солнцем, вздымался прозрачным небесным куполом, пах сладко, медово, рисовал птиц в вышине, лез крапивой в щели забора. Повсюду над городскими крышами вспухала березово-липовая пена.
Эльга забралась в повозку.
– Я за тебя спокойна. – Унисса притянула ее, чмокнула губами в щеку. – Все будет хорошо. Даже не знаю, кто из нас первее станет грандалем.
Эльга рассмеялась, сдерживая слезы.
– Я попробую.
– Жду.
Унисса хлопнула ладонью в дощатый борт. Сарвиссиан кивнул, поправил шляпу с широкими полями и взялся за вожжи.
– Поехали.
Мохноногие лошадки, помахивая хвостами, потянули фургон за ворота. Вот пропали они, вот заскрипели по мощеной улице передние колеса, а вот во дворе остались лишь кривые колеи и несколько коричнево-зеленых «яблок» лошадиного навоза.

Часть 3

Эльга долго смотрела, как в щели между половинками полотняного завеса место дома мастера Криспа занимает стена лекарского прихода, как с поворотом ее заслоняет кирпичная арка, как арку в свою очередь замещает дом с мансардой. Ходила она мимо него или не ходила, уже и не вспомнить.
Фургон катил медленно. Мимо, кажется, шли люди. Гуммин звенел голосами, где-то лаяла собака, что-то хлопало и скрипело. Солнце то пропадало, то яркими треугольниками и линиями проступало на полотне.
Цокали копыта.
Дно фургона было застелено свежей соломой. Эльга дышала ее сухим, сладковатым запахом и тискала тощий новый сак. Осознав вдруг, что старый, собственноручно сшитый сак остался в комнате наверху, она едва не разрыдалась.
И с Рыцеком проститься не довелось – носился где-то по своим кошачьим делам.
– Эй, – приподняв полог, заглянул внутрь Сарвиссиан, – как зовут?
Эльга торопливо мазнула рукавом по глазам.
– Эльга. Эльга Галкава.
У Сарвиссиана было грубое, с резкими морщинами лицо. Крупный нос, вислые усы, строгие глаза под густыми бровями. Внутри него шелестели каштан и сухой тополь, пощелкивал ветвями скрипучий карагач.
– Тогда Эльга, Эльга Галкава, – сказал он, – выползай наружу и садись рядом.
– Зачем?
– Затем, что погода хорошая.
Посчитав, что больше говорить нечего, Сарвиссиан опустил полог. Мол, хочешь – сиди в одиночестве. Как кто? Как дурочка. Помедлив, по тюкам с одеждой и одеялами Эльга перебралась в переднюю часть фургона.
– Ой.
Отразившееся в окнах солнце ослепило.
– Осторожнее. – Сарвиссиан помог ей перекинуть ногу через широкую, подбитую козлиной шкурой скамью. – Села?
– Да.
Эльга вытянула из фургона, зажала между колен сак с листьями. Сарвиссиан покосился, но ничего не сказал. Какое-то время ехали молча.
Гуммин кривил улочки; как листву, рассыпал по тротуарам пешеходов, напирал домами, но скоро сдался, лопнул широкой площадью с помостами у городской стены и проломом между двух башенок.
Северные ворота. Ленивый зевок стражника. Сарвиссиан подстегнул лошадей.
– Так ты мастер, значит? – спросил он.
Они разминулись с телегами, на которых в низких клетках на продажу везли свиней. За телегами торопился десяток путников. Эльге захотелось вдруг остановить время – она поразилась сосредоточенному движению, скупому напряжению лиц, угрюмой усталости ссутуленных плеч.
Набить бы букет.
– Да, – кивнула она Сарвиссиану, отклоняясь и ныряя в фургон за доской, – я мастер. Начинающий.
– У меня младший тоже, – со вздохом сказал извозчик. – Ушел в железные мастера. Говорят, где-то в Кратине их учат.
Вырвавшаяся из тесной городской застройки дорога разродилась ответвлениями-ручейками.
– В Амин же едем? – уточнил Сарвиссиан.
– Да.
– Тогда нам налево.
Лошадки повернули, следуя его понуканию и управлению с вожжами. Мимо поплыло прозрачное редколесье. Эльга рассыпала листья по доске, быстро собирая узор.
– Это мастерство твое? – спросил Сарвиссиан, косясь.
– Да, я – мастер листьев, – сказала Эльга.
– Никогда такого не видел.
Эльга набила желтый песок дороги, телегу со свиньями, легким, голубоватым ивовым листом наметила небо.
– Здорово, – сказал Сарвиссиан.
– Еще не закончено.
– То есть просто делаешь картины из листьев?
Эльга улыбнулась.
– Однажды мастер так вызвала дождь.
– Погоди-погоди. – Сарвиссиан даже лошадок остановил. – Это правда, что ли? Ты же про Дивий Камень, да?
– Ага.
– О-о! – В голосе извозчика засквозило уважение. – А у нас гадали, выдумки или нет. Лилея да Грачиха соседская день языками чесали.
Он щелкнул вожжами, и лошадки послушно продолжили путь. На букете тем временем появились путники в темных – тополь и живица – дорожных плащах, но стремительного, беспокойного движения Эльге передать так и не удалось.
– Я еще мало что умею, – сказала она, – вот мастер Мару…
Ноготь легко распорол букет. Брызнули ломкие цветные осколки, посыпались вниз, на подножку, на ухабистую лесную дорогу. Несколько взмахов руки – и от лиственного пейзажа не осталось и следа, одни углы – правый верхний, ивовый, нижний левый, бузинный.
– Ну вот, – огорчился Сарвиссиан. – Хорошая картинка была, госпожа мастер. Чего ж сразу-то?
– Извините, – сказала Эльга.
– Дали б мне, я б в избе повесил.
– Она пустая, быстро облетела бы.
– А не пустые какие?
– От которых сердце просыпается. Или ты понимаешь что-то. О себе.
– Хитро.
Эльга очистила доску окончательно.
– Это не хитрость, это мастерство.
– А мне можно, – спросил Сарвиссиан, покряхтев, – ну, такую вот картинку?
– Для чего?
– Ну, как… Для души.
– Любоваться?
– Можно и любоваться.
– Я подумаю, – сказала Эльга.
Лес, густея, плыл мимо. Иногда елки подступали совсем близко к усеянным хвоей, рыжим колеям, и колючие лапы обмахивали фургону бока и крышу. От одной ветки с хищным пучком коричнево-зеленых игл на конце Эльге пришлось даже увернуться. Потом стало просторней, ельник слева отступил, выдавив к дороге несколько домов, обнесенных общей оградой. За домами, впритык к лесу, желтел куцый пшеничный пятачок. Носились дети и цыплята, в луже под репейником лежала с выводком свинья.
– Остановимся? – спросил Сарвиссиан.
– Только ж выехали, – сказала Эльга.
– Ну, перекусим, не успел с утра, – сказал Сарвиссиан. – А потом сразу до старой смотровой шиги – без остановок.
– Хорошо.
В сердце Сарвиссиана набухали розовые и ромашковые лепестки.
Эльга улыбнулась про себя – все насквозь видно, ничего утаить нельзя. Ни любви, ни ожидания встречи.
Пальцы сами потянулись к листьям.
Фыр-р-рс! – первый отряд занозил доску, наметил узор. Чуть-чуть подвинуть кривицу, расправить ромашковую головку. Фыр-рс! Вторая горсть упала, оформляя предмет чувств извозчика. Женщина. Крупная. Смешливая.
С ребенком.
И править нечего. Все серьезно. Все само. Просто и там и там люди обжегшиеся. Осторожничают. Подтолкнуть друг к другу?
Эльга задумалась. Пальцы сновали безостановочно.
Фургон въехал в открытые, сложенные из оглобель ворота. Мальчишка лет десяти выбежал из ближней избы, бросился к лошадям.
– Здравствуйте, дядя Сарви.
– Здравствуй, Хаюм, – ответил ему Сарвиссиан.
– Здравствуйте, госпожа, – поклонился Эльге мальчишка.
Ива и крапива. С характером. Дуб и рута. Самостоятельный, задиристый. Наверняка мечтает стать боевым мастером.
Эльга кивнула, не отвлекаясь на слова. Букет проступал под пальцами. Листья сминались, складывались, ловили солнечный свет.
– Распрягать? – спросил мальчишка.
– Не, мы недолго. – Сарвиссиан снял шляпу и огладил волосы. – Но можешь дать Глице и Аннике попить.
– Конечно, дядя Сарви!
Мальчишка побежал за ведром.
– Только слишком холодную не неси, – предупредил Сарвиссиан.
– Я нагретую, из бочки! – крикнул мальчишка.
Голоса вились над Эльгой, как мошкара. Она мотнула головой, отгоняя их назойливое жужжание в ушах.
Тап-тап. Лист к листу. Вот Сарвиссиан, вот его любовь. Простые надежды, простые желания. Страх, что ничего не получится, разлетится упрямством, неверностью, несходством характеров.
Может, прибавить смелости?
Эльга пошевелила пальцами, призывая к себе тимьян и дуб. Тише, тише, сказала она торопливым листьям. Вас надо совсем чуть-чуть, у сердца.
Извозчик тем временем спустился на землю, обошел лошадок, поправляя нехитрую сбрую, поглаживая шеи.
– Мастер, вам помочь?
Эльга очнулась, посмотрела на букет, посмотрела на Сарвиссиана, сутулого, оглаживающего мозолистой ладонью круп лошади.
Каштан, тополь, карагач.
– Нет. Это вам.
Она протянула доску.
– Мне? – удивился Сарвиссиан.
Он взял букет осторожно, словно опасный, готовый обжечь руки предмет.
– Это вы, – сказала Эльга, спускаясь мимо него с подножки.
– Я?
Сарвиссиан наклонил доску вбок, сомневаясь, правильно ли ее держит, легко коснулся пальцем выпуклой, рельефной части.
– Где ж тут я?
Прибежал мальчишка с ведром, плеснув водой себе на босые ступни. Шумно фыркнула то ли Глица, то ли Анника.
Эльга закинула шуршащий, непривычно громоздкий сак на плечо. Сделанный навырост, он доставал ей чуть ли не до пяток.
– Ох, – сказал вдруг Сарвиссиан, – так это же… Это…
Он густо покраснел и спрятал букет за спину от любопытного, зыркающего глазом мальчишки.
– Как углядела-то?
Эльга смущенно улыбнулась.
– Это вот. – Она показала печать у запястья, на тыльной стороне ладони.
– Мастерство, – кивнул Сарвиссиан. – А я ведь, кажется, ни словечком…
– Я просто увидела. Куда идти?
– Куда?
Сарвиссиан с удивлением обнаружил, что вновь, будто завороженный, смотрит на букет, и отвел взгляд.
– Хаюм, проведешь гостью?
– Да, дядя Сарви.
– Пусть Устья приготовит чего-нибудь.
– Ага.
– И маму потом с поля позови.
– Она клубни пропалывает.
– Потерпят клубни.
– Хорошо, позову. Сюда, госпожа.
Хаюм повел Эльгу по тропке к боковому дому.
– Инька, куда пошла? – крикнул он девочке лет четырех, медленно пробирающейся через лопухи к ограде. – Туда нельзя.
– Ытя! – сказала девочка, показав за ограду пальчиком.
– Нельзя!
Ах, марбетту бы!
Эльга остановилась. Подушечки пальцев закололо. Им было мало только что набитого букета, они хотели еще. Еще! Запечатлеть вот эту девочку, озорную, смешливую, из нежных фиалковых листьев, сливы и рябины. Хаюма, из ивы и крапивы, в мелких брызгах руты. Ухватить, оставить в памяти качание березовых ветвей, жаркие, слепящие прогалины солнца, небо над соломенными крышами, полное лазурной глубины.
– Госпожа.
– Постой!
Эльга бегом вернулась к фургону, проскочила мимо застывшего с букетом Сарвиссиана, перегнулась через задний борт. Одна доска, другая, третья. Наверное, трех будет достаточно. Ох, а в запасе-то едва десяток. Надо где-то новые заказывать.
– Все!
Эльга вернулась к Хаюму, который ждал у крыльца. Инька нашла под ногами кусок жирной глины и побежала показывать ее незнакомой тете.
– Ысь!
Эльга присела.
– Что это?
– Ысь! – улыбнулась Инька, подавая глину.
Вся она была фиалковый свет.
– Госпожа, вы идете? Мне еще Глицу напоить надо и сено переворошить, – обидчиво сказал мальчишка. – И много чего еще.
– Какая я тебе госпожа? – фыркнула Эльга, очищая подол платья от Инькиного подарка.
Хаюм надулся.
– А как еще? Вы ж вон, с города. И вообще надо это, уважительно.
Эльга весело посмотрела на него снизу вверх.
– Эльга я. А можно я здесь посижу?
– Ну, это… Пожалуйста, – пожал плечами Хаюм.
Эльга села на лавку у крыльца, прислонила рядом доски и подхватила, усадила на колени Иньку. Девочка грязной ладонью тут же поймала лямку сака.
– И за Инькой присмотрю.
– Ну, тогда я пошел? – спросил мальчишка.
– Иди.
– Я, если что, рядом.
Хаюм с ведром ускакал к бочке.
Эльга прищурилась, глядя, как волнуется за оградой травяное море, как ветер щекочет кроны деревьев, играя оттенками, как косится на жирного, выползшего из земли червяка курица. Бревенчатая стена дышала теплом в бок, над лужей висела, шелестя поблескивающими крыльями, задумчивая стрекоза. Бери букет, переноси целиком.
– Ысь?
Инька протянула ручку, чтобы схватить выбившуюся из-под платка прядь, но Эльга вовремя отклонила голову.
– Ну-ка, давай-ка мы с тобой делом займемся, – сказала она. – Ты не против?
Инька показала два пальца.
– Это я не знаю, что такое. – Эльга мимоходом обтерла маленькую ладошку. – Что-то непонятное. Это два? Или да?
Девочка кивнула.
– Тогда садись сюда. – Эльга пересадила Иньку на скамью, зачерпнула в саке листьев. – Давай-ка я с тебя букет сделаю.
Девочка отвернула голову – ее внимание привлекло стадо из трех коров, медленно бредущих к выпасу за оградой. Мимо проскочил Хаюм, крикнув:
– Я за мамой!
– Ага, – кивнула Эльга. – Инька!
Девочка обернулась.
– Ысь?
– Хочешь листиков?
Забыв про коров, Инька протянула руку. Эльга вручила ей два самых больших, разлапистых кленовых листа. Инька сразу решила попробовать их на вкус.
– Нет-нет, – сказала Эльга.
– Ытя?
– Смотри, какие красивые.
Инька, послушавшись, завертела подарок в руках.
Эльга нащупала доску у ноги, поставила ее на колени – и пропала. Дальше были только листья, только пальцы, перестук с деревом и букет, с которого смотрели в мир, весело поблескивая, светлые Инькины глаза, вихрились волосы, дышала радость.
Где-то в стороне ползли солнечные пятна, разворачивал фургон Сарвиссиан, прыгали звуки. Будто из другого мира присела на верх доски любопытная стрекоза. Эльга смахнула ее пальцем. Не потому, что мешала, а потому, что портила узор.
Куда-то исчезла Инька, пробежал Хаюм, кажется, крикнул что-то веселое извозчику, прохромала старуха, ведя в поводу осла. Но все это было не важно – мир сжимался и складывался, упираясь в пальцы, похрустывал, сгибался по жилкам, крошился под ногтем, превращался в маленькую девочку на доске.
Эльга очнулась лишь после того, как ее тронули за плечо.
– Что? – подняла глаза она. – Надо ехать?
– Так это… Куда на ночь-то? – растерялся Сарвиссиан.
Эльга оглянулась.
Темнота гнала к западу остатки небесной синевы. Лес за оградой выступал сплошной, шелестящей стеной. В окнах домов горели свечи.
– Ой, а Инька?
Эльга испугалась, что не усмотрела за девочкой.
– Уже спит, – успокоил ее Сарвиссиан. – Пойдемте в дом, мастер.
– Да, наверное.
Эльга поежилась.
– Холодно?
– Кажется, да.
Сарвиссиан накинул ей на плечи уютно пахнущее дымом, колючее шерстяное покрывало.
– Сюда.
Скрипнула дверь, открывая слабо освещенные сени.
– Извините, я заработалась, – сказала Эльга, прижимая к себе букет.
– Бывает.
– Значит, поедем завтра?
– Да, завтра. Поздно уже.
Большая часть избы пряталась во тьме. На столе стояла одинокая свеча, освещая беленый бок печи.
– Садись.
Поскрипывая сапогами, Сарвиссиан пропал за едва видной занавесью, послышались шорохи, тихий шепот. Эльга опустилась на лавку, сняла сонно шелестящий сак с плеча. В неверном свечном свете глаза Иньки на букете загорелись озорством – не сыграть ли в прятки. Только по-честному!
Эльга улыбнулась. Сейчас вот зажмурюсь…
– Доброго вечера.
Сосчитаю до десяти…
– Доброго вечера, госпожа.
Эльга с трудом разлепила глаза. Незаметно подкравшаяся, убаюкивающая дремота была липкой, как патока.
– Извините, чуть не заснула.
– А ничего.
Хозяйка избы, женщина крупная, белея длинной рубашкой, проявилась перед Эльгой на мгновение и нырнула куда-то во тьму.
– Вы только поешьте сначала, – заговорила она напевным голосом, выставляя на стол миски и накрытое полотенцем блюдо.
Метались тени, на мгновение приоткрывая и хороня желтые бревенчатые стены, полки с корзинами и туесками и топчан, на котором вытянулся под бурой шкурой Хаюм.
– Поешьте, пока теплое.
Женщина сунула в пальцы Эльге кусок хлеба. Под полотенцем оказались запеченные клубни и остатки курицы.
– Я не голодна.
– Так нельзя, – сказала женщина, присев рядом. – Куда это годится? Мне сказали, что вы целый день без еды.
– Это точно, – поддакнул Сарвиссиан перед тем, как выйти в сени.
– Ну, если чуть-чуть, – сдалась Эльга.
– Я вам воды налью.
Женщина встала.
– Больно уж вы молоды для мастера, – заметила она, вынося кружку из темноты запечного пространства. – Можно мне спросить, сколько вам?
Эльга отщипнула от хлеба.
– Скоро пятнадцать. И я не совсем мастер. Вернее, я только-только перестала быть ученицей. Я пока мало что умею.
Женщина смущенно потеребила рубашку.
– Мне Сарви показал тут вашу работу…
– Это вы у него в сердце, – сказала Эльга.
Женщина вздохнула.
– Только он нечасто у нас бывает. Все в разъездах, в делах, и дом у него где-то за Гуммином. А я уже дважды была замужем. Сарви, конечно, очень хороший человек…
Она умолкла, глядя на пламя свечи.
– Я могу набить букет и вам, – сказала Эльга.
– Ой, нет-нет! – замахала руками женщина. – Вы ж чего только не углядите!
– Только то, что есть в вас и так.
– Другим-то оно зачем? Потом стыда не оберешься.
– Как хотите.
Эльга шевельнулась, сбивая сонную одурелость. Пальцы царапнули свежий букет.
– Ой, – сказала она, оживляясь, – я же Иньку вашу набила! Вот!
– Можно?
Эльга кивнула. Женщина подставила ладони доске. Губы ее тут же разошлись в тихой улыбке. Несколько мгновений она, подвинувшись к свече, изучала букет. Эльга достала из блюда теплый клубень и принялась его грызть.
– Инька.
Женщина рассмеялась, потом запоздало прижала ладонь к губам, глаза ее, точь-в-точь Инькины, замерцали мягким светом.
– Я и не думала…
Она смешалась, не договорив. Смахнула что-то в уголке глаза. Соринку?
Первое время Эльга никак не могла привыкнуть к тем совершенно детским, чистым восторгу и изумлению, которые рождали у взрослых людей ее букеты. К ахам, вздохам, смеху, слезам.
Вроде и хохочущую тетушку Тельгин с работой мастера Мару видела, и как тихо, благоговейно смотрели на панно в Дивьем Камне, наблюдала тоже. Деодора, торжественно уносящего своего лиственного двойника, провожала взглядом. А с собой соотнести не могла.
Мурашки рассыпались по рукам, по лопаткам, от шеи к затылку – неужели это я? Это я – виновница? Может ли такое быть? Я же просто работаю с листьями.
И комок стоял в горле, не таял.
Чужая радость вспыхивала, накрывала с головой, заставляя испытывать какой-то даже внутренний стыд.
Правда, потом это чувство ушло. Как и мурашки.
Позже Эльга только мысленно кивала самой себе, когда видела и ощущала, как появляется и крепнет связь между человеком и букетом, который тому предназначался. Значит, все было сделано правильно.
– Возьмите.
– Зачем? – Эльга с удивлением посмотрела на женщину, передающую букет ей обратно. – Это вам.
– У нас нет столько денег, госпожа.
– Это бесплатно, – сказала Эльга. – Кроме того, если что, мне заплатит ваш титор.
– Ой, наш титор!
Женщина сказала это так, что стало ясно: никакого доверия к титору она не испытывает. Да и далеко титор. От него только сборщики налога приезжают. И видела она его всего раз, издалека, когда он охотился поблизости. Кавалькада пестрая проскакала, да рог протрубил, коз пугая. Вот и все знакомство.
– Все равно. – Эльга даже руки за спину спрятала. – Это же не простой букет.
– Да? – Женщина развернула доску к себе, и, как ни старалась держать губы, через несколько мгновений они вновь растянулись в широкую улыбку. – Ох! А ведь и правда. Сарви.
– Что? – отозвался зашедший в дом и легонько обстучавший башмаки о порог Сарвиссиан.
– Посмотри. Мастер Иньку сделала.
– Так я подходил, видел.
– Ты сейчас посмотри.
– А что там?
Сарвиссиан, умывавшийся во дворе, смахнул мокрые волосы назад.
– Ну, Инька…
Язычок свечи трепетал, рисуя на лиственной щеке девочки теплый загар. Сарвиссиан наклонился.
– Так, погоди…
В его горле что-то треснуло, и он вдруг гулко, на всю избу, захохотал, заставив женщину испуганно привстать с лавки.
– Тише, Сарви, тише!
– Пытаюсь!
Сарвиссиан накрыл рот ладонями, но смех взбулькивал в нем, как каша в горшке, и прорывался сквозь пальцы.
– Бы-уп… пха-ха… Инь…
Зашевелился, перевернулся под медвежьей шкурой Хаюм. Всклокоченная мальчишечья голова приподнялась с тощей подушки.
– Чего вы? Ночь на дворе!
– Ты спи, – сказала ему мать.
– Уснешь тут!
– Пых-ха… – сказал Сарвиссиан, на ватных ногах отступая в сторону печи.
Слезы текли у него по лицу.
– А что с дядей Сарви? Плясунья? – спросил Хаюм.
– Репей тебе под язык! – сердито сказала мать. – Смешно ему просто. Годами смех копил, вот и прорвало.
– Лучше бы утром прорвало, – проворчал мальчишка.
Он взбил подушку кулаком и накрылся шкурой с головой.
– Тише, Сарви, – повторила женщина.
– Да я уж все.
Сарвиссиан обессиленно сполз у печки на пол, отвернул от себя букет.
– Я, наверное, перестаралась, – сказала Эльга. – Простите.

Рано утром Эльга ушла в лес.
Позавтракала козьим сыром и молоком вместе с хозяйкой избы и Хаюмом, повесила сак через плечо и, сказав, что скоро вернется, отправилась через поле к темному, сонному еще ельнику.
Подол платья скоро стал мокрым от росы, зябкая сырость заползла к лопаткам и в рукава.
Листья взволнованно шуршали за спиной, обсуждали вчерашнее, успокаивали, мол, с кем не бывает, осторожно хвалили, сетовали на отсутствие хорошей компании.
Не останавливаясь на опушке, Эльга поднырнула под еловую лапу и углубилась в лес. Кочки, хвоя продавливались под башмаками.
– Я – дурочка, – прошептала она себе.
Елки равнодушно молчали. Солнечные лучи мазали верхушки и пятнали узорами стволы и редкие полянки.
– Я ни на что не гожусь.
Эльга одолела небольшой взгорок и села на землю. Скинула сак. Что? Что? – сразу забеспокоились листья. Ничего, сказала им Эльга. Я просто не умею делать букеты. Ах, нет! Ах, почему? – принялись возражать листья.
Спорить с ними настроения не было. Эльга легла и долго смотрела, как светлеет небо, становясь розовым, а затем, обретая глубину и оттенки, мягко синеет. Тонкие верхушки елей качал ветерок, и они то сходились, то расходились, словно пальцы, набивающие букет на небосводе. Серебристая, голубоватая ива, ромашка, липа, сирень.
Чарник – для законченности.
– Ничего я еще не умею, – вздохнула Эльга, встав и отряхиваясь. – Просто страшно, сколько букетов мне нужно будет набить до грандаля.
За ельником пошел осинник, а в ложбинках росли малиновые и смородиновые кусты.
Листья золотились на солнце, шелестели, перекликались, наполняя воздух жизнью и радостью пробуждения. Вы живы? Мы – живы! И вы живы! С новым днем! С новым утром! Эльга ходила от ствола к стволу, улыбаясь, кивая, здороваясь, вглядываясь в кроны. Руки работали, нежно срывали новый материал для букетов, как учила мастер Мару, перехватывая биение в черенке. Сак распухал, наполняясь.
– Новости! Новости! Новости! – затрепетали листья под свежим ветром.
Эльга остановилась, слушая.
В покинутом дупле поселился енот. Лисье семейство завтракает мышами. В кривой овраг на юге забрела дурная корова и сдохла. Мастера из Курсиля-Малого поймали медведя, повадившегося драть деревенских коз. Вчера молнией опалило старый дуб в Подпружье.
Ах, где смешно, где тревожно. Дальше!
– Новости! Новости!
Сагим Белохвост прячется от родителей в плавнях. Младший брат по ночам носит ему еду и пересказывает все, что грозится с ним сделать отец за подожженный лабаз. Мастер-лекарь Аварох Эмфалл укротил плясунью в Туйе, Димурского надела. Опасные дома опечатаны и обнесены забором, вкруг посыпано солью и толченой хинной корой. В местечке Палива пришлыми убита девушка, пришлых трое, лесного племени, дикие. Староста объявил на них охоту. Тангарийские эрцгавры признали власть сумасшедшего мастера над собой и выдвигают войска в приграничье.
Что? Эльга мотнула головой. Он же разбит! Как они могут…
– Жив, жив, – зашуршали листья.
– Ему что, мало? – растерянно спросила их Эльга.
– Изменился.
В шепоте листьев прозвучал страх. Они заговорили испуганно, тихо, словно страшась, что будут услышаны на другом конце Края.
– Он изменился, – заговорили они, дрожа. – Убил! Убил! Многих убил.
Рыцек! – почему-то подумала Эльга. Это он, он! – заколотилось сердце. Горечь стиснула горло. Она едва не заплакала. Я изменила его тогда, я набила неправильный букет. Это он! Мстит за мастера, ожесточился, обезумел.
Рыцек!
– Нет, нет, – тут же зашелестели листья. – Другой.
Две рядом стоящие осины соприкоснулись кронами, сформировали, как букет, человеческое лицо – один глаз карий, сквозь другой виден клочок неба, голубой, кривая ухмылка, надменный изгиб бровей-веток, вздыбленные надо лбом острым хохолком темные волосы и узкая, выдвинутая вперед челюсть.
Не Рыцек. Не похож.
Ох! Эльга испытала громадное облегчение. Выдохнула. Конечно, конечно, тут же сообразила она, как это мог быть Рыцек? Он же сам воевал с этим мастером! И кто бы его отпустил в Тангарию одного?
– Он действительно сумасшедший? – спросила она, внимательно разглядывая лицо.
– Да.
Осины разъединились, просыпав мелкий сор. Карий глаз погас, голубой распахнулся во всю небесную ширь.
– Он мастер, мастер, – раздалось отовсюду. – Он убил наших братьев, он убил целый лес. Мы не слышим их больше.
– Как убил? – опешила Эльга. – Сжег? Вырубил?
– Убил. Иссушил. Заставил умереть, опасть.
– Разве такое возможно?
– Да, – прошуршали листья.
Эльга вздрогнула от ответа.
– Не выдумывайте, – упавшим голосом сказала она. – Никакому мастеру это не под силу.
– Даже мастеру смерти?

Деталей ни осинник, ни ельник не знали. Хвойные были туговаты на слух и обладали дырявой памятью. Их интересы не простирались дальше опушек. До осин же, подозревала Эльга, новости добрались изрядно изменившимися, потерявшими части слов и смыслов. Да и ветер мог похулиганить, разнести не новости, а слухи и домыслы. Ну это же совсем никуда! Никто и никогда не слышал о таком мастере.
Мастер смерти.
Не мальчишка. По лицу – наверное, вдвое старше Эльги. Разноглазый. Неприятный. И целый лес! Это как? Он просто сказал им умереть или что? Это что за мастерство такое? А кто печать ставил? И есть ли она, печать?
Чем больше Эльга об этом думала, тем ясней становилось, что такое мастерство, скорее всего, выдумка. Она вот, конечно, может, коснувшись, засушить лист, но так ведь она с листьями и работает. А как работать со смертью?
Скорее всего, этот мастер просто сильный боец.
Тем более, осины поделились с Эльгой, что кранцвейлер вновь собирает войска от северных и западных вейларов и намерен решить вопрос с Тангарией и сумасшедшим мастером окончательно, до зимы.
Лучше бы, конечно, пораньше.
Эльга набрала малины и смородины, нашла чуть-чуть папоротника и кривки, на пригорке ободрала листья с молодого дубка.
Пальцы уже ныли, пальцы требовали работы. Глаза искали, чего бы запечатлеть. Внутри Эльги, будто ледяные узоры на зимнем стекле, складывались букеты. И Хаюм, и коровье стадо, и сизогрудая птица на ветке, и поле, в котором, согнувшись, маячат женские, высоко подоткнувшие юбки фигуры.
А еще есть Глица и Анника. И даже вот сумасшедшего мастера можно попытаться воссоздать. Хотя нет, не заслужил.
Она вернулась из леса с саком, распухшим до такой степени, что он, как дружелюбный нахлебник, довольно выглядывал из-за плеча и сбоку и провисал к земле. Листья в нем знакомились друг с другом и мечтали оказаться поближе к рукам хозяйки. Некоторые расхваливали ее мастерство, подлизы.
Фургон стоял у ворот. Лошади были запряжены, пофыркивали, прядали ушами. Сарвиссиан поднялся с лавки у крыльца.
– Госпожа мастер, – голос его был полон укоризны, – вы же хотели ехать.
Эльга запрокинула голову, смотря в небо, где уже высоко рассыпало лучи солнце.
– Мы можем после обеда?
– Нас ждут в Амине, а так мы, чувствую, доберемся до него только к зиме. Вы же, если работать начнете, то дотемна не остановитесь.
Эльга вздохнула, признавая правду.
– Тогда поехали.
– Это дело, – с видимым облегчением кивнул Сарвиссиан. – А то еды нам собрали – за неделю не съесть.
Эльга заглянула в фургон и увидела сложенные у заднего борта белые головки сыра, замотанное в полотно сало и гору розоватых клубней.
– Зачем столько? – удивилась она.
– В благодарность, – сказал Сарвиссиан. – Ильма меня даже слушать не стала, когда я, значит, попробовал возразить. Вы же, госпожа мастер, видели, какая она. Мой букет к себе повесила, Иньку – в светлую комнату. Все, сказала, без разговоров. Ну, я и промолчал. – Он поскреб усы, скрывая улыбку. – Зато, сказала, к урожаю, к Матушке-Утробе за меня замуж выйдет. Ну, если я на букете такой, как в жизни.
Эльга перекинула сак в фургон.
– Я внутри поеду. Можно?
– Смотрите, растрясет, госпожа. До смотровой шиги дорога не шибко хорошая.
– Я работать буду.
– Оно, конечно, дело хорошее, – кивнул Сарвиссиан, – я даже сена доложу, только знайте, что пополудни, к затемкам, я остановлюсь и мы никуда не двинемся, пока вы не поедите. Да и лошадкам роздых будет.
Эльга улыбнулась.
– Хорошо.
– Ну, тогда, наверное, и поедем? – Сарвиссиан схватил у сарая охапку свежего сена и понес ее к фургону. – Чего ждать?
– А проститься?
– Так на прополке все уже. Вон Хаюму махнуть можете.
За оградой вдалеке, в поле, среди зеленой ботвы, темнела неясная фигурка. Она то пропадала в густом море стеблей и листьев, то выныривала, что-то отшвыривая в сторону.
– Хаю-ум! – закричала Эльга и замахала рукой.
– О-у! – отозвалась фигурка.
– Долгой жизни-и!
– Эй-ей!
Фигурка замахала в ответ.
Эльга несколько мгновений постояла, вбирая в себя букет, который мысленно назвала «Расставание», и полезла в фургон.
– Долгой жизни, Устья, – услышала она Сарвиссиана.
– А госпожа мастер здесь? – спросил задорный девчоночий голосок.
– Мы уже уезжаем, Устья.
– Я только спрошу.
– Ну, спроси.
Сарвиссиан забрался на передок, уселся, завозился на скамье, спиной морща полог, а в фургон к Эльге заглянули карие глаза, осина, жужелица и липовый цвет.
– Ой, вы – мастер?
Эльга кивнула. Девочка посмотрела подозрительно. Самостоятельная. Серьезная. Волосы под платком, пот застыл на щеках и шее грязными ручейками. Руки – в царапинах и цыпках.
– А вы точно мастер? Я других видела, они были старше.
Эльга показала печать на запястье.
– Ты хотела что-то узнать?
– Ой, да!
Устья приподнялась, почти легла животом на дощатый задник, чтобы быть к Эльге как можно ближе.
– А вы можете…
Ей не хватило дыхания, и Эльга не смогла разобрать последние слова.
– Что?
– Мне бабушка рассказывала, – подставив ладонь, зашептала Устья, видимо, желавшая, чтобы ее не подслушал Сарвиссиан, – что раньше мастер листьев им портреты делал, которые как бы новости о далеком человеке показывали.
– Новости?
– Ну да!
Эльга недоверчиво качнула головой.
– Нет, не знаю, возможно ли такое.
– Она говорила, что прошлый мастер делал портрет человека из листьев, а когда тот уезжал, далеко, в мастерские, или в войско, или по торговле вот, куда угодно, то по портрету видно было, все ли с ним в порядке, не заболел, не ранили ли.
Эльга задумалась.
– Тебе очень надо?
Устья кивнула.
– А до зимы потерпит?
Девочка потерла щеку ладонью и кивнула снова.
– Я к зиме обязательно этому научусь, – сказала Эльга. – Сейчас я пока не знаю, как это сделать. И нужен будет второй человек. Тот, о ком новости. С него, я думаю, букет надо набивать. Но это после лютовня. Дождешься?
– А вы обещаете?
– Да.
Повеселевшая Устья отлепилась от борта.
– Вы только не забудьте.
– Не забуду. Долгой жизни, – улыбнулась Эльга.
– Легкой дороги.
Размышляя о новостном букете, Эльга не заметила, как фургон тронулся и понукаемые возницей лошади потрусили за ограду. Солнце прыгнуло лучом в прореху на матерчатой крыше, в воздухе затанцевали пылинки.
– Госпожа мастер, слышите? – спросил Сарвиссиан.
– Что?
– По Хаюму девчонка сохнет. Устья-то. А он, вишь, в мастера надумал. До зимы Ильма его, конечно, не отпустит, да он и сам понимает, что семья без него не выдюжит, ни урожай не соберет, ни торговлей не заработает, а вот с весны он хочет в Чугрин податься, там какой-то мастер хитрый живет.
– А тридцать эринов?
– Так дадут, наверное. Ну, а Устья-то, вишь… Славная девчонка, мать в прошлом году умерла, с бабкой одной и остались.
– Я приеду зимой.
Дальше они не разговаривали. Сарвиссиан следил за Глицей и Анникой, негромко торопил их, его тень за пологом умудрялась и пить из маленького кувшинчика, и перекусывать хлебом и сыром, не отрывая глаз от дороги.
Эльга набивала букеты.
В голове ее собирались из листьев тысячи образов и букетов, в них присутствовали люди и животные, жили свет и счастье, дышало небо. Хотелось запечатлеть сразу все. Но разве это было возможно? Такое ни в один букет не уместится. Да и, наверное, одному грандалю под силу сделать большое-большое панно, в котором каждый бы находил свое.
Нет, это на будущее. А пока Эльга набивала по памяти избы, Арью, осинник под ветром, далекое поле. Где-то, она чувствовала, ухватывались нужные нотки, и букет начинал словно бы светиться (его она потом откладывала), а где-то пальцы топтались на месте, сомневались, что-то уходило из души, картинка ломалась, выцветала, приобретая мертвый и бесполезный вид, так что приходилось безжалостно шелушить доску.
Она устроилась на сене и одеялах. Клубни перекатывались в ногах. Рука ныряла в мешок, нужные листья липли к подушечкам пальцев. Какое-то время мысли ее укладывались в простые узоры, потом Эльга поймала себя на том, что из раза в раз пытается изобразить мертвый лес, убитый мастером смерти.
Почему вдруг?
Береза, липа, листья, свернутые в черные, плотные трубочки, – это стволы и ветви, воздух – светлая, серебристая ива, застывшая пустота между стволами, ничто, ни печали, ни грусти, лепестки черники – тихим покровом понизу.
Эльга отстранила букет.
Нет, это плохо, это ни к чему, это жуть какая-то. Она торопливо очистила доску, смешала осколки листьев с сеном. Пусть так. Не стоит с этим играть. Она задумалась, неужели в мастере смерти не может быть ничего человеческого?
Если вспомнить лицо…
Эльга зажмурилась, вызывая образ под веками. Пальцы зачерпнули ворох листьев из сака. Это будут волосы, темный хохолок.
По стенкам фургона плыли тени деревьев.
Букет медленно прорастал из памяти, складывался и ершился, ухмылка ползла вправо, голубой глаз подмигивал, карий смотрел высокомерно, словно спрашивая, что за девица его лепит, об острый подбородок можно было уколоть пальцы. Чарник и дуб. И слива. И горький темник, который еще прозывается одиночником.
Странное лицо, обиженное и насмешливое, нервное, полное внутреннего напряжения, постепенно проступало на доске.
Нос – длинный. На лбу шрам. Шея тонет в вороте серебристого плаща.
– Не так уж ты и страшен, – стукнула ногтем по кончику лиственного носа Эльга.
И вздрогнула.
Показалось, будто лицо в ответ, ожив, шевельнуло губами, посмотрело прямо на мастера и потянуло ухмылку к уху. Б-бууу!
А в следующий момент букет принялся чернеть – слой за слоем. Отдернув руку, Эльга наблюдала, как сверху вниз, едва слышно похрустывая, оседает и ломается строгий лиственный рисунок, как проваливается карий глаз и лопается голубой, как на щеках и губах, будто трупные пятна, разрастаются мертвые узоры.
Несколько мгновений – и букет мелкой пылью осыпался девушке на платье. Как зараженную, Эльга отбросила доску вглубь фургона.
Вот уж действительно мастер смерти! Хоть бы его воины кранцвейлера поймали! Жуть какая. Букеты он умерщвляет.
Эльга откинулась на сено и возмущенно засопела.
Нет, подумала она, это вовсе не мастерство. Как такому можно научить? У него, наверное, даже печати нет. Да и кто бы ее поставил? В Серых Землях, что ли, ставят? Или он самоучка? Но такого-то точно не бывает.
Потом – как бы его учили? Сначала убей жучка, потом – паучка, потом – цыпленка, и так до человека?
Разноглазое лицо попыталось сложиться в темноте под веками, но Эльга тряхнула головой. Фу! Не хватало еще! Рука в саке раздраженно шелестела листьями, листья, шурша, принялись выражать единодушное согласие с хозяйкой. Наглец. Негодяй. Ни жилки на букет! И вообще – страшно.
– Госпожа мастер, – Сарвиссиан сунул голову в фургон, – к шиге подъезжаем. Не хотите посмотреть?
– Зачем? – спросила Эльга.
– Красиво, – улыбнулся извозчик. – Может, когда из листьев ее выложите. Это знаменитая смотровая шига, старинная.
– Хорошо.
Эльга перетянула сак за спину, выглянула и обомлела.
Ой, Матушка-Утроба! Нет, ёрпыль-гон! Шига взлетала над лесом, растянув тонкие крылья-перекладины, украшенные лентами и перьями. Складывать ее начинали из камня, но выше четвертого яруса шло уже дерево, крепкая желтая лиственница, почти вечная, ни дождь, ни солнце, ни древоточцы ей были нипочем. Ах, какая красота!
– Стойте!
Эльга нырнула за доской, уже представляя, как под ее пальцами желтой стрелой в небо устремятся листья. Мастер смерти был забыт. Да и стоило ли его помнить? О нем, вот честно, и потом подумать можно.
А пока…
Эльга в нетерпении села на скамейку. Сарвиссиан убрал ногу, давая вольготно развалиться шуршащему мешку.
Шига казалась невозможно хрупкой. Она покачивалась над низким ельником, шелестели ленты на перекладинах, темнело смотровое гнездо.
– Как же туда забирались? – спросила Эльга.
– Говорят, мальчишки здесь сторожили. Им что на дерево, что на шигу. Она на взрослого-то и не рассчитана.
Эльга подумала, что с шиги, наверное, виден даже Гуммин. Высоко, страшно высоко. От покачиваний и с земли-то не по себе.
Липа, дуб, шиповник, цветы вьюна.
– Там перекладины, – сказал Сарвиссиан, – частые, много. Я, когда малой был, до половины долезал где-то. Мы даже соревновались, но до гнезда никто не добрался.
– Почему?
Извозчик хмыкнул.
– Так высота. А если на крыле девчоночью ленту повязать, то она за тебя замуж выйдет. – Он посмотрел на девушку. – Ну, мы в детстве в это верили.
– А мы на озере в Травотень гадали, – сказала Эльга.
– На отражение в венке?
– Ага.
– Знаю.
Сарвиссиан тронул вожжи.
– Зачем? – запротестовала Эльга, когда, понукаемые извозчиком, лошадки побрели вперед.
– Чуть-чуть ближе подъедем. Там получше будет.
Дорога пошла в подъем. Ельник измельчал, рядом с ним проросли осинки. Шига повернулась боком, густым нагромождением перекрестий. Тень ее мазнула по фургону, на мгновение вызвав в Эльге слепой страх, что шига вот-вот упадет. Да нет же, падает!
– Как она еще стоит? – спустя мгновение спросила девушка, едва солнце вновь затрепетало сквозь козырек фургона.
Сарвиссиан пожал плечами.
– Стоит. На совесть строена.
– А когда?
– Ой, давно-о! Еще дед моего деда на шигу лазил.
Фургон неожиданно вырвался на открытое пространство и повернул с дороги к старому, обложенному камнями кострищу. Среди луговой травы, синеглазок и ромашек порхали бабочки. К шиге тянулась нахоженная тропка.
– Ну вот, – сказал Сарвиссиан, слезая на землю, – к ночи, пожалуй, будем в Амине.
В вышине шелестели ленты, вызывая в Эльге странное чувство. Сбылись ли желания их повязавших храбрецов?
– А она большая, – сказала Эльга.
Спрыгнув с передка, она потянула сак за собой.
Вблизи шига не казалась ни тонкой, ни хрупкой. Стены были сложены из крупного, хорошо отесанного, ладно пригнанного камня. Там, где кончался камень, будто прорастая из него, тянулись вверх бревна. Обозначая ярусы, желтели торцы.
Пять, шесть, семь, восемь. Эльга запрокинула голову, но выше уже было не определить, бревна перекрещивались, там же, как отставленные в сторону руки, резали воздух узкие крылья. Может быть, шига готовилась улететь?
Эльга улыбнулась.
– Там сбоку вход есть, – сказал Сарвиссиан.
– А можно? – спросила Эльга, пытаясь из-под ладони разглядеть смотровое гнездо.
На высоте шига все же опасно покачивалась.
– Можно.
Эльга прошла по тропке. Здесь росли лопухи и земляника, разбрасывал колючие ветки куст шумейника. Вход в шигу обозначала каменная ступенька. Проем был узкий, внутри пахло деревом и землей. Эльга оставила сак снаружи.
– Только осторожнее там, – донесся голос Сарвиссиана.
– Хорошо!
Эльга ступила на плиты пола.
Шига потрескивала и поскрипывала, наверху гудел ветер. В полумраке идти пришлось на ощупь, под ноги то и дело попадали кора и черепки.
На второй ярус вела широкая лестница.
Здесь было светлее из-за бойниц. В углу лежал разломанный стул. Темнел очаг. Вязанка хвороста ждала случайного путника, что решит укрыться здесь в непогоду. Эльга поежилась. Прохладно. Словно и не лето снаружи. Шига поскрипывала, сыпала мелкой пылью.
Еще выше, выбравшись на узкую площадку, можно было подергать растущую рядом елку за верхушку. Руку протянуть и потрогать.
Ах, колючая!
– О-оу-у-у! – закричал снизу Сарвиссиан.
Эльга осторожно перебралась по настилу, прикрытому дощатыми щитами, на видимую извозчику сторону.
– Я в порядке! – замахала она рукой. – Здесь здорово!
– Подниметесь еще, госпожа мастер?
– Да!
Впрочем, сказать оказалось легче, чем сделать. Каменные ярусы кончились, а лиственничные насквозь продувал ветер. Вместо лестницы наверх вели бруски, наколоченные на поставленные в распор бревна. Забираться по ним было тяжело, и Эльге пришлось подоткнуть юбку и сбросить неудобные башмаки.
Шига почти сразу принялась опасно покачиваться. По шее, по плечам побежали мурашки. Ну как шлепнешься! Может, назад? Нет, это не по-грандалевски, решила Эльга. Она ведь пообещала Сарвиссиану, что поднимется. То есть не совсем пообещала, просто сказала «да». Впрочем, что это меняет?
Черной градиной пролетел перед носом шмель. Ф-фу. Эльга заползла на ярус и выпрямилась.
За перекрестием желтых, ошкуренных бревен внизу, на маленькой полянке рядом с маленьким фургоном разводил огонь Сарвиссиан.
– Эгей!
Маленький извозчик поднял голову.
– Спускайтесь, госпожа мастер.
Ветер пах дымом.
– Сейчас.
Эльга подняла взгляд.
Ах, шига была уже не шига, а корабль, устремившийся к горизонту по темно-зеленым и голубоватым хвойным волнам. Вдалеке желтели островки и туманились горы. Крылья резали воздух. Летим? Летим! А кто капитан? Я капитан. Протиснуться, покрепче ухватиться за перекладину и подставить ветру лицо. Вперед, вперед!
Эльга рассмеялась от радости. Пьянящее чувство распахнувшегося мира, ожидающих твоего участия приключений, опасностей и открытий забурлило в крови. Как в детстве, когда через лес они бегали на речную отмель, где лежал на боку брошенный барк.
Рыцека бы сюда! Только не нынешнего, а того, которого она знала года три назад. Уж он-то бесстрашно заполз бы на самую верхотуру. Еще бы закричал оттуда, раздирая глотку: «Ёрпыль-гон!»
– Ёрпыль-гон! – закричала Эльга.
Улыбаясь во весь рот, она спустилась к жареным клубням и мясу.
Сарвиссиан положил ей полную миску, и Эльга принялась уплетать за обе щеки. Ничего вкуснее, казалось, она еще не пробовала. Даже несмотря на то что клубни были твердоваты. Сарвиссиан довольно покряхтывал.
– Как оно наверху-то?
Эльга, кивнув, промычала что-то с набитым ртом.
Распряженные лошади паслись неподалеку, солнце грело ласково, на запястье приземлился пятнистый жучок, видимо, перепутал печать мастера Мару с настоящим листом. Эльга сдула его – лети, глупенький.
– Теперь поедем без остановок, – сказал Сарвиссиан, передавая ей кружку с водой. – И так подзадержались.

Всю оставшуюся дорогу до Амина Эльга набивала букеты.
Ничего не видела, ничего не слышала и ничего не замечала. Ни пение Сарвиссиана, ни тряска фургона на каменном мосту, ни громыхание торгового обоза навстречу не могли заставить ее отвлечься от работы.
Шесть досок было у Эльги под рукой.
На одной она набила ветер – голубоватые струи воздуха несли травинки и лепестки, колко дышали на зрителя, и казалось, что ты не просто стоишь на месте, нет, ты куда-то летишь сквозь, и ветер крепчает, выбивая из глаз слезы, упруго давит на грудь: куда ты, смельчак? Ну-ка, поворачивай.
На остальных досках была шига.
Она возносилась ввысь на желтых липовых листьях и цветках вьюна, с основанием из дубового листа и бойницами из ягод шиповника. Небо обнимало ее, небо прогибалось, полное серебряной ивовой пустоты.
В шиге пряталось детство.
И опасная высота. И замирание сердца. И храбрость. И острое ощущение, когда нога соскальзывает с перекладины.
Шига покачивалась из букета в букет, то близкая, то далекая, то шелестела лентами над головой, то подступала бревенчатым перекрестием к самым глазам.
Постукивали пальцы. Тук. Ток-тук.
Букет с ветром был самым удачным. Три из пяти букетов с шигой Эльга, скрепя сердце, уничтожила, потому что не нашла в них того, что сама старалась заложить. Листья брызнули, посыпались мелким дождем.
Неумеха пока она еще, неумеха. Пальцы тоже дикие, тарабанят себе не пойми что, гонят куда-то, ток-тук, никакой управы на них нет. А голова не поспевает. Нет, сердце не поспевает. Нет, даже не так, слаженной работы не получается. Вроде и ясно, чего хочется, а с какого-то момента будто в сторону сворачиваешь, не то выходит, не то думается. Кто бы объяснил еще, как не сворачивать.
Эльга вздохнула.
Она подняла голову и обнаружила, что уже темно, солнца нет, но над головой покачивается масляная лампа, давая неровный свет. Сама лампа, конечно, зажечься не могла. Значит, Сарвиссиан проявил заботу, хотя совершенно не помнилось, чтобы он появлялся внутри. Правда, кажется, где-то на грани осознания он спрашивал, нужен ли свет госпоже мастеру. Еще сопел недовольно на ответное молчание. Или не спрашивал?
Что, интересно, за грандаль из нее получится? Грандаль без памяти.
Эльга переменила позу и застонала. Боль выстрелила в поясницу, в ягодицы и в плечо. Отсидела и отлежала. За пологом тревожно качнулась темная спина извозчика.
– Что случилось?
Лошади встали, Сарвиссиан просунул голову в фургон.
– Затекло все, – пожаловалась ему Эльга, натирая поясницу ладонью. – Мы где?
– Так границу вейлара уже проехали, – сказал Сарвиссиан, выпятив бороду. – Затемно в Амине будем. Вы это, походите, госпожа мастер, разомните косточки. Оно полезно. Я постою. Только далеко, ради Матушки-Утробы, не отходите. Места здесь, конечно, спокойные, не западные земли, но уж больно дремучие.
– Хорошо, дядя Сарви.
Сарвиссиан фыркнул.
– Ну уж, дядя…
Эльга кое-как выползла через задний борт.
В вечерних сумерках порхали мотыльки. Осинник подступал к дороге, шелестел, подсказывал, бормотал, стволы плыли в зыбкой дымке. Листья сонно шелестели: спать, спать. Спрашивали: почему не спишь?
В вышине белел месяц.
Эльга сошла с дороги, по траве, по земле заскользила между осин. Лес дремал, шуршал убаюкивающе. Фонарь на фургоне какое-то время светил сквозь ветви, но скоро пропал. Деревья сделались темными, а воздух между ними – синим. Впереди светлым пятном протаяла болотина, но листья предупредили, и Эльга повернула левее.
Из шорохов и шуршания складывались разговоры.
Листья передавали друг другу услышанное от собратьев через дорогу, колкие еловые присказки, ехидные сказки про людей, всякие мелочи вроде видов на урожай шишек или рецептов спасения от муравьев.
А дальше: спать, спать.
О мертвом лесе здесь не вспоминали и новостей с запада не имели. Все больше шептали о погоде, о скорой грозе («Завтра, к вечеру, держите черенки»), о цветущей землянике и о дровосеках из близлежащей деревни.
Эльгу уже знали, уважительно здоровались. Она гладила листья и нижние ветки. Деревьям было приятно. Эльга спросила, кого из мастеров они еще видели, но осинник был молодой, никого не встречал лично, имена знал только на слух.
Унисса Мару. Тиллем Крисп. Эксантр Мерсмо, но он давно умер.
Ноги расходились, боль ушла. Какое-то время Эльга складывала в голове узор вечернего леса, в котором все дышало бы тишиной и дремотой. Чтобы посмотрел, и веки сами собой смыкались. Она вдруг подумала, что из ночных листьев, наверное, могут получиться замечательные букеты для тех, кто страдает от бессонницы. Надо бы попробовать и набить.
– …стер! – донесли листья голос Сарвиссиана.
Эльга спохватилась: что за дурочка, ушла в темень и задумалась!
– Я пошла, пошла, – сказала она осиннику, прощаясь.
Сарвиссиан светил фонарем, обеспокоенно замерев на краю леса.
– Госпожа мастер!
– Я здесь.
С охапкой листьев Эльга вышла к фургону.
– Ох. А я уж подумал было – пропали! – подступил извозчик. Свет фонаря лег на девушку желтым пятном. – Все в порядке?
Эльга кивнула.
– Меня долго не было?
– Так я уж чуть искать не пошел, – сказал Сарвиссиан. – Думаю, если уж вы пропали, то и мне, значит, смысла нет пустым ехать. Так вот, через лес, решил и пойду… – Он показал рукой. – А тут вы на свет.
– Извините, я просто… В общем, не важно. Простите, дядя Сарви.
Поддернув платье, Эльга забралась в фургон. Всю остальную дорогу до Амина, столицы одноименного вейлара, она проспала.

Титор Гельмих Астараго был худым и желчным мужчиной за сорок. Лицо у него было желтое, узкое, с тонкими короткими усами, и имело свойство периодически складываться в гримасу боли, которая, видимо, мучила его уже порядочное время.
– Садись, – показал он Эльге на низкий стул.
В зале приемов было пусто, видимо, титору опасались попадаться на глаза. Он был шиповник и крапива, редкий серый вяз и резеда. В сердце его, за глухим панцирем листьев, Эльга разглядела лишь желтоватый гороховый стручок, знак усталости и безразличия.
– Что у тебя, девочка?
Эльга показала печать мастера. С расстояния в пять шагов сидящий на кресле титор близоруко сощурился.
– Что-то зеленое?
– Я – мастер листьев, – сказала Эльга.
– Нам не нужны мастера листьев.
Астараго сморщился, пережидая приступ боли.
– У меня есть еще кое-что для вас. – Эльга нырнула рукой за пазуху, заставив насторожиться кафаликса на пуфике и двух стоящих по бокам кресла стражей.
Она достала свернутое в трубочку письмо.
Соскочив с пуфика, бородатый кафаликс с улыбкой взял его и, развернув, вчитался в небрежные строчки.
– Письмо мастера Униссы Мару, – сообщил он.
– Дай.
По лицу титора снова пробежала гримаса.
– Вы больны? – спросила Эльга.
Астараго поднял руку, призывая к молчанию. Кафаликс неодобрительно качнул головой.
– Свет, – сказал титор, выпрямляясь в кресле.
Ему поднесли свечу.
Какое-то время он читал письмо. Эльга рассматривала убранство зала, шпалеры и полотна, кованое железо ставен, мозаики на стенах и прожилки, бегущие по камню колонн. Лиственный узор почему-то отливал красным.
– Я не помню мастера Мару, – поднял голову титор. – Но вижу, что она помнит меня. Странно, что в доме нет ее работ.
Он усмехнулся. Пальцы его стукнули по подлокотнику. Взгляд светлых глаз неожиданно нашел Эльгу.
– Ты слишком молода для мастера.
– Да, господин титор, – сказала Эльга.
– Почему?
– Мастер Мару сказала, что у меня проблеск.
Астараго хмыкнул.
– В любом случае, – помолчав, сказал он, – у нас нет для тебя никаких дел. Я не поставлю свою печать тебе на руку.
– Хорошо.
– Да, хорошо, – повторил титор и передернулся. – Я не слишком хорошо себя чувствую, извини. Думаю, тебе пора удалиться.
Кафаликс подал ей знак подняться.
Эльга еще раз посмотрела на титора. Что-то темнело за гороховым стручком, что-то скукоженное, почти вытравленное, черно-желтый цветок.
Лилия.
– Простите, господин титор, вас отравили? – спросила Эльга.
Кафаликс побледнел. Астараго прищурился.
– Откуда знаешь?
– Я – мастер листьев, господин титор.
– Но не лекарь, нет?
– Я вижу лилию у вас вот здесь. – Эльга прижала ладонь к груди. – Лилия означает предательство, ложь. Вместе с гороховым стручком – отравление, долгую болезнь.
Пока она говорила, титор не спускал с девушки глаз.
– Что еще?
– Ничего.
– У нас был мятеж, – скрипучим голосом сказал Астараго. – Пятнадцать человек легли здесь. – Он показал ладонью на плиты пола. – Они пришли убить меня, но умерли сами. Им казалось, что я уже слишком долго сижу в кресле титора во славу Руе. Это было неделю назад. Видишь, как здесь пусто?
– Да, господин титор.
Улыбка у Астараго вышла кривой.
– Попрятались. Я прижал им мерзкую торговлю… – Он умолк и посмотрел на Эльгу. – Впрочем, тебе это знать не обязательно. Полгода они подсыпали мне в пищу какую-то дрянь, пока я не слег. На их беду…
Титор зажмурился. На этот раз гримаса на его лице задержалась дольше.
– На их беду, – продолжил он, – Саргюс нашел лекаря, до которого заговорщики не успели добраться.
Кафаликс кивнул.
– Он не смог вылечить меня полностью, но хотя бы поставил на ноги. Этого они никак не ожидали. Поэтому решили расправиться со мной окончательно. Заколоть. Мечи-то вернее яда. Только верных мне людей оказалось больше.
Астараго закашлялся.
– Я могу попробовать, – несмело сказала Эльга.
– Что? Вылечить меня?
– Я делаю букеты.
– Я знаю, – сказал титор, прикрывая глаза. – Только мне не нужны букеты. Это для женщин. Сам я далек от красоты и всего такого.
– Букет сможет облегчить вашу боль.
– Ты уверена?
– На самом деле я буду делать это в первый раз, – покусав губы, сказала Эльга.
Астараго коротко улыбнулся.
– По крайней мере, честно.
– Я вижу, что с вами можно говорить только так.
– Ты слишком много видишь. – Титор помрачнел и порывисто встал. – Хорошо, сколько тебе нужно времени?
– День.
– Всего-то?
Эльга пожала плечами.
– Хорошо, тебя проведут в твою комнату, – сказал титор. – Саргюс, распорядись.
– Да, мой господин, – поклонился кафаликс.
Эльга поклонилась тоже.
Кафаликс, поймав под локоть, повел ее из зала. В темном коридоре он передал Эльгу прислужнику, совсем молодому парню.
– Гостевую комнату и накормить.
– Господин Саргюс, – остановила кафаликса Эльга, – мне еще нужны листья, серый вяз и резеда, у меня их нет.
– Хорошо.
– Если можно, побольше.
Кафаликс хмыкнул.
– Я услышал. С остальными просьбами – к Каршетту, – показал на прислужника он. И обратился к парню: – Будь с ней рядом.
Тот кивнул, невольно коснувшись ладонью короткого клинка на поясе.
– Сюда, госпожа, – сказал он, когда удаляющиеся шаги кафаликса сделались неслышны. – Это рядом.
Комната оказалась просторной, с перегородкой, с лавками по стенам и пышным ложем в медвежьих и куньих шкурах. Узкое окно было закрыто ставнем, и парень качнул головой, когда Эльга попробовала его открыть.
– Не стоит, госпожа. Мятеж еще не полностью подавлен. Могут выстрелить в силуэт.
– Простите. – Эльга отдернула пальцы. – Мне еще нужны доски и мой мешок. Они остались на постоялом дворе на окраине.
Каршетт замялся.
– У нас мало людей. Ваши вещи принесут только завтра утром.
– Я могу сходить за ними и сама, – сказала Эльга.
– Лучше не рисковать.
– И что же мне делать?
– Ничего. – Парень вынес короткую лавку за перегородку. – Я буду здесь. А вы можете поспать.
– Сейчас? – улыбнулась Эльга. – Кажется, еще нет и полудня.
– Есть книги. Вы читаете на тэнтонском?
Эльга покраснела.
– А такой есть?
– Нет, я его только что выдумал. – Парень улыбнулся. – Погодите, я вам принесу с кухни чего-нибудь. Опустите засов, когда я выйду.
– Хорошо.
Закрыв дверь за Каршеттом, Эльга плюхнулась на кровать. Пальцы не хотели отдыхать, зарылись в мех, принялись рисовать по шкурам круги и узоры.
Мятеж.
Эльга и не знала, что такое возможно. Ведь это значило, что одни люди готовы убивать других. Нет, была, конечно, Тангария, был сумасшедший мастер, который вдруг воскрес по весне, и там сходились отряды, лучники осыпали противников стрелами, сражались и погибали мастера боя, но все это происходило далеко на западе, на границе Края, тогда как сам Край представлялся самой тихой и спокойной областью изученного мира.
И вот.
Эльга зажмурилась. Узор жизни вокруг, который она представляла себе, вдруг стал, похрустывая, меняться, обрел глубину, и сложность, и множество мелких рисунков, и тысячи взаимосвязей и красок, где-то пугающе-черных, где-то светлых, тысячи оттенков и листьев. Это было, словно до сегодняшнего дня она видела лишь небольшой кусочек общей картины, но, отступив и подняв голову, неожиданно обнаружила раскинувшийся над ней совершенно иной, гигантский и замысловатый букет.
«Я взрослею», – подумала Эльга.
Лиственным зрением она по-новому оглядела комнату, замечая тонкие, уходящие под лиственный покров штрихи: следы, отпечатки, тени людей, связанных с этой комнатой, и едва заметную вязь звучавших здесь слов.
Ох, если бы она могла набить букет комнаты сейчас!
Он, наверное, получился бы странным, хаотичным, безумным, дуб, клен, слива, папоротник и багульник, легкие былинки, острые усы пшеницы, звездчатка и чарник, боль, гордость, смятение, первая влюбленность. Каждый, каждый увидел бы свою историю!
Ей вдруг стало ужасно стыдно за букет, который она сделала для Деодора Кеммиха.
Он был ученический, очень грубый, и похвала мастера Мару сейчас выглядела авансом будущим работам. Можно было сделать гораздо тоньше, а Эльга, по сути, устроила небольшой костер для Деодоровой души.
Ну как сгорела бы без остатка?
Ой, как стыдно! Эльга завернулась в шкуры, чуть слышно и кисловато пахнущие пылью. Хоть глупой головой обо что-нибудь бейся.
В дверь стукнули. Эльга соскочила с ложа.
– Кто?
– Каршетт.
– А на тэнтонском?
За дверью раздался смех.
– У меня курица, хлеб и сыр.
Эльга подняла засов.
– Это так переводится?
– Ага.
Вместе с едой Каршетт притащил набитую листьями наволочку.
– Вот, – сказал он, – набрал на заднем дворе.
– Ой, замечательно!
В одну руку Эльга взяла наволочку, а в другую – жареную куриную ножку, посмотрела пристально.
– Что? – спросил парень. – Вода – в кувшине на столике.
– А хотите, я с вас букет набью? – спросила Эльга, кусая ножку.
– В смысле?
– Ну, портрет. Только мне нужна какая-нибудь доска. Листья должны чувствовать под собой дерево, с холстиной выйдет гораздо хуже – осыпется в течение месяца.
– Вообще-то… Сейчас.
Каршетт, осина, яблоня, белый ромашковый цвет, задавленный остролистом, шагнул в темноту угла за перегородкой, что-то заперебирал там, наконец появился с круглым простым щитом, обитым по краю тонким железом.
– Сойдет?
– Ой, да.
Отложив курицу и наволочку, Эльга приняла щит. Он был тяжелый, с тугим сыромятным ремнем для руки. Дерево сердито дохнуло в приложенную ладонь.
– Там есть другой, – сказал парень, – но он треснутый.
– Не, этот годится.
Суровый дух щита Эльге нравился. Она видела воинов в его узоре, вчерашних мальчишек, которые, смеясь, сражались на деревянных мечах. Там же прятались беспокойные глаза женщин и усмешки бывалых бойцов.
Эльга села на кровать и пристроила щит на коленях. Железная кромка врезалась в кожу, и даже подложенная шкура не спасала от неприятных ощущений.
– Мне бы подставку, – сказала она, морщась.
– Я могу держать щит в руке, – сказал Каршетт.
– Было бы здорово! Только мне нужно, чтоб вы сели.
Каршетт подтащил к кровати скамейку и сел, надев щит на предплечье.
– Так?
– Ага. Замрите.
Пальцы сами нырнули в наволочку. Большей частью листья были осиновые, и Эльга посчитала, что для несерьезного букета их хватит. И вообще, удачно, что осиновые. Росла б на заднем дворе какая-нибудь туя – и все, извините, опростоволосилась.
Каршетт смешно таращил глаза и старался не дышать. Темные, кружком стриженные волосы. Карие глаза. Курносый нос. Синяк на левой скуле.
– Вы дышите, – сказала ему Эльга.
– Можно?
– С меня господин Саргюс спросит, если с вами что-нибудь случится.
– А-а.
Каршетт выдохнул и снова набрал воздуха в грудь, раздул щеки.
Смешно. Может, специально для нее? Просеивая листья, Эльга мысленно уже составляла узоры. Единственный сын. Год в городской охране. Родители дали три эрина старшему гаффину, чтобы его устроить. Простая служба. Несколько мелких стычек с ворами на торговой площади. Зуботычины от ветеранов. Мечты. Ах, мечты…
Эльга улыбнулась.
Каршетт часто видел себя старшим гаффином, с отдельной избой при казарме, с женой из северянок, скуластой, светловолосой, с тремя десятками стражников в подчинении, которые втягивают головы в плечи при одном его недовольном взгляде.
А вот парня приметил сам титор, и мечты стали смелее, радужнее. Не стояние у ворот как-никак, не обход улочек – охрана дворца. Изба выросла в каменный дом, к северянке прибавилась вторая, рыженькая, где-то в городе запримеченная…
Эльга нахмурилась.
– Что, низко держу? – забеспокоился Каршетт.
– Нет, все хорошо.
Мятеж жил в Каршетте красной осенней листвой, страхом, паникой, жадными медными запахами, звоном мечей.
Что-то таилось там.
Первыми касаниями Эльга обозначила контур. Осина шелестела тревожно, избитое дерево щита казалось колким. Ногтем отрезать лишнее, рассыпать второй слой, распределить его, стянуть к центру третий.
Что же за тайна?
– Это я? – спросил, заглядывая сверху, Каршетт.
Эльга подняла голову.
– Пока нет. Держите.
Внутри прислужника трепетали листья. Эльга видела их мелкий ход, за которым, как солнце в щель между ставнями, проглядывали стыд, неуверенность, страх разоблачения, темные крапивные зубчики. Каршетт был связан…
Нет, это не связь.
Он струсил! Он не встал у мятежников на пути! Ушел. Спрятался. Нет! Другое. Он пропустил их, выторговав собственную жизнь!
Пальцы замерли.
– Вы – мастер, да? – улыбнулся Каршетт.
– Почти, – сказала Эльга.
– У нас дома был счастливый букет.
– Действительно счастливый?
– Раньше, пока не засох.
Несмотря на кажущееся спокойствие, внутри у Каршетта все ходило ходуном. Его свободная рука незаметно подбиралась к короткому клинку на поясе. В его голове плыло: отвлечь, а потом ударить. Шиповник, кислица, кровь.
Эльга похолодела.
– А чей был букет? – беззаботным голосом спросила она.
– Не знаю. Старого мастера. Мне сказали, что мастера видят в людях все их мысли и дела.
Эльга фыркнула.
– Это ж старые мастера! Вот когда я состарюсь, тогда, возможно, тоже научусь видеть в людях.
– А сейчас? – жадно спросил Каршетт.
Эльге удалось легко пожать плечами.
– Так, чуть-чуть.
Она бросила на щит новый ворох листьев.
– И что ты видишь обо мне?
Ладонь Каршетта легла на клинок. Он даже повернулся чуть боком, чтобы Эльга этого не видела.
– О тебе?
– Да.
Здесь надо было не сфальшивить. Сыграть тонко. Кто она? Глупая, легкомысленная девчонка. Точь-в-точь как говорила мастер Мару. Впрочем, дурочку тоже надо подавать аккуратно. Эльга прищурилась, смотря парню в глаза.
– Ну, ты одинок, – сказала она.
Каршетт хмыкнул.
– Дальше.
– Ты несколько лет при титоре.
– Полгода.
– Ну, в стражах.
– Годится, – кивнул Каршетт. – В стражах действительно больше.
Он слегка расслабился.
– Еще ты в начале испугался мятежа, но затем был храбрым, – сказала Эльга, поведя взгляд за спину Каршетта.
План бросить листья прислужнику в лицо и выбежать с криком о помощи разбился о засов на двери. Он был опущен в пазы.
Ладно.
– Храбрым? – переспросил Каршетт и рассмеялся.
В смехе сквозило облегчение.
– А что, не так? – спросила Эльга.
Пальцы танцевали свой танец.
«Хорошо, пусть выбраться из комнаты невозможно. Туп. Ток-топ. Значит, необходимо расположить Каршетта к себе. Туп-топ. Или изменить его? С одними осиновыми вряд ли это получится. И гроздь мятых, видимо, второпях прихваченных рябиновых листьев тоже ничего не решит. Топ-топ-топ. Тем более что менять? Топ. Ведь человек должен быть предрасположен к изменениям. Допустим, я могу усилить его страх, но это глупо. А выставить себя дурочкой я могу и без листьев.
Можно, конечно…»
Топ. Ток-топ. Продолжая набивать букет, Эльга закусила губу. Ох, мастер Мару, вы бы, наверное, были против.
– На самом деле нас, молодых, оставили в резерве, – сказал Каршетт. – Мы должны были следить, чтобы никто не вышел из дворца и, конечно, не штурмовал его снаружи. Я вообще сторожил задний двор.
Эльга улыбнулась.
– Впервые вижу парня, отказывающегося признать себя храбрецом.
– Ну, это… – смутился Каршетт. – Я не отказываюсь. Просто здесь случая не было. А вообще мне один раз плечо порезали…
Он сделал движение, чтобы показать шрам, но Эльга качнула головой.
– Щит.
– Да, прости, держу.
Каршетт выпрямил спину. Он еще был в сомнении, но немедленное убийство отложил. Ах, как не хотелось все бросать!
– Тяжело? – спросила Эльга.
– Тяжеловато.
– Уже скоро.
Она решилась, она видела, что задуманное возможно.
Туп-туп-топ. Осина обегала щит кругами, схлестываясь и расходясь. Где-то в ней проглядывал карий глаз, где-то мечтательный изгиб губ. Слышался топот ботинок по кривым улочкам, вспыхивал свет фонаря: мы – стража, назовите себя.
А за неимением кислицы и калины с малиной душной памятью пойдет…
Эльга выдохнула, наискосок пробросила мелких рябиновых листьев и тут же легко, неуловимыми движениями впечатала их вторым слоем под осиновую, зубчатую шерсть. Вот так. Сделано. Туп. Ток-топ. Будто шрам протянулся по щиту, кривой, хлесткий, светлый. Рябина была прозрачно-зеленой, весенней, совсем молодой, где уж нам осенних красок. Но стоило Эльге вплести ее в букет, как она приобрела пугающий, густо-алый оттенок.
Вот она, память о мятеже. Кровь, постыдный страх, предательство. Темная, перечеркивающая не щит, но душу рана.
Очень хорошо.
Каршетт тревожно застыл, потом пошевелился.
– Готово?
– Еще чуть-чуть, и можно смотреть.
Эльга потерла холодные пальцы друг о друга. К чему, собственно, медлить? Страшно? Да, страшно. Какой бы ни был проблеск… Она нахмурилась и подцепила ногтем нижний край рябинового шрама.
Нечего!
– Держи крепче.
Эльга перехватила заусенец двумя пальцами. Отливающая красным дорожка держалась крепко и норовила лечь обратно. Ну-ну, милая. Ты, конечно, вросла, но разве…
Выхваченное исподволь лицо Каршетта, казалось, копировало ее собственное напряжение.
Раз. Два. Три. Рывок!
Эльга выдернула только что набитый рябиновый слой, как искусные рыбаки медлительного хопыря из прозрачной воды. Изломанная алая плеть мелькнула в воздухе и собралась, смялась в кулаке, брызнув на пол одиночным шальным осколком. Была память о мятеже – и нет памяти. Изъята. Шелест листьев зазвенел в голове Эльги эхом голосов.
«Что выбираешь, щенок? Смерть? Жизнь?»
Жуткие глаза пробиваются сквозь шелест, смотрят насмешливо. За фигурой с жуткими глазами толпятся тени, клинки наготове, смешки.
«Открывай, щенок, и сиди тихо! Ясно? Или ты испытываешь к своему титору большую любовь? Открывай, ничего с тобой не случится».
Эльга утопила в пальцах звон засова, дрожь по всему телу, жгучее желание провалиться сквозь землю.
– Ну, вот…
– Что?
Глаза у Каршетта вдруг сделались беспокойными. Он смотрел куда-то внутрь себя и, кажется, не находил искомого.
– Твой букет готов, – сказала Эльга.
– Букет?
– Портрет.
– Портрет?
Каршетт повторял слова, но было видно, что смысла их он не улавливает. Лицо его приобрело отчаянное выражение, словно он чувствовал, что случилась беда, но с кем, когда, в каком месте, не имел понятия. Бежать! Куда бежать? Зачем? Разве это важно? Надо бежать! Еще не поздно спасти…
Он был жалок. Растерянный человек.
– Я, кажется… Мне надо…
Каршетт посмотрел на Эльгу, на щит.
– Это твой портрет, – сказала Эльга, высвобождая его руку из ремня.
– Мой?
Каршетт опустил взгляд на причудливый лиственный рисунок, который Эльга развернула к нему. Слабая улыбка изогнула губы.
– Похож.
– Это ты.
– Я.
Парень кивнул и выпустил дерево из рук – Эльге удалось перехватить щит в последний момент.
– Не понравилось?
– Нет-нет.
Каршетт, виновато улыбнувшись, поднялся. Взгляд его забегал по углам, по ставням, по шкурам. Он вроде и хотел двинуться, но не понимал зачем.
– Я должен… – Парень задумался и вдруг просиял. – Я должен быть на посту!
Он шагнул к двери.
– Прости, – прошептала Эльга.
– Вы о чем? – обернулся Каршетт.
Дзонн! – звякнул засов.
– Я про букет, – сказала Эльга, отворачиваясь.
– Он хороший, – сказал Каршетт и вздохнул, готовясь сказать неприятную правду. – Но какой-то пустой. Извините. Вы же не совсем еще мастер?
– Нет, – качнула головой Эльга.
– Это видно. – Он распахнул дверь. – Кстати, заприте за мной. Всякое может случиться. Поговаривают о мятеже.
Эльга качнулась.
– Он уже состоялся.
Парень приоткрыл рот.
– Как? – Изумление его было неподдельным. Он взволнованно нащупал клинок и стиснул его рукоять. – Он удался?
– Мятеж провалился.
Каршетт побледнел.
– А я?
– А вас, молодых, придержали в резерве, – объяснила Эльга. – Чтобы никто не выбрался или не штурмовал титора снаружи. Вы сторожили задний двор.
Каршетт вновь окунулся взглядом в себя.
– Да, должно быть, так и было, – кивнул парень через силу и на мгновение зажмурился. – Все равно – запритесь.
Он вышел. Слышно было, как он удаляется по коридору – быстрым шагом.
Эльга задвинула засов и тут же, у двери, беззвучно разревелась. Листья рябины жгли ладонь, словно угли, но она не разжимала пальцы: пусть, пусть.
Каршетт, лиственный Каршетт с наискосок, через левое плечо к правому бедру протянувшимся страшным разрезом стоял у нее перед глазами. Когда затянется эта рана? Затянется ли? Что она вообще, идиотка, сделала? Не на щите вырвала память, не из листьев – в живом человеке, с кровью.
А если бы убила совсем?
Эльге стало холодно от этой мысли. Она забралась на кровать, под шкуры, прижала ладонь с рябиновой трухой к сердцу. Дура! Никогда, решила она, никогда не буду больше делать такое. Мастерство – не для этого.
Зачем мне проблеск?

Стучали, видимо, долго.
Сначала – осторожно – пальцами, потом кулаком, потом, заподозрив неладное, каблуком сапога. Бум-м! Бум-м! Засов лязгал в пазах.
– Госпожа мастер! Госпожа мастер!
Эльга кое-как сползла с кровати. Крошево рябиновых листьев осыпалось с платья. В голове звенел комариный писк.
– Кто там?
Она встала у двери, за которой, кажется, столпилось пять или шесть человек. Все они были как деревья на ветру. Шелестели, шуршали.
– Это Саргюс. Вы живы? – произнесли за дверью.
– Господин кафаликс? Да, я в порядке. А где Каршетт? – спросила Эльга.
– Здесь.
– Здесь, – подтвердил второй, знакомый голос. – Я принес ваши мешок и доски.
Жив! Эльга с облегчением выдохнула.
– А господин титор?
– Вы откроете? – спросил кафаликс.
– Погодите.
Эльга отряхнула подол, перевязала пояс, кое-как расчесала волосы. Опомнившись, нашла щит и соскребла с него листья.
В дверь снова стукнули.
– Да-да.
Эльга сдвинула засов. Какой-то совершенно серый лицом господин кафаликс, вдвинувшись, схватил ее за руку.
– Пошли.
– Куда? – пискнула Эльга.
– Господин Астараго при смерти.
– Ох.
Ее обступили, окружили фонарями, и Саргюс потянул Эльгу за собой. Сумрачными коридорами они добрались до зала приемов, где в полумраке ловила отголоски света позолота кресла, прошли зал насквозь и нырнули в арку, ведущую в личные покои титора. Тень колпака кафаликса уткнулась в сводчатый потолок.
– Сюда.
Красно-черные фигуры выросли перед ними, укололи глазами и расступились, стукнув кулаками в железо своих нагрудников.
В покоях, занавешенных богатыми тканями, стояли высокие подсвечники, горели толстые свечи, курились дымки ароматических масел. Мягко мерцало странное, нездешнее дерево стульев, подставок, полок и комодов.
Было душно.
Титор Гельмих Астараго лежал на широкой кровати, под белым покрывалом, обложенный подушками и мехами. Лицо его было восковым, нос заострился, щеки впали. Виски, усы блестели капельками пота. Дышал он тяжело, с присвистом, будто старался вывести какую-то короткую мелодию. Серый вяз и резеда пожухли, от лилии тянулись между ними черные, ядовитые завитки.
В ногах у титора сидел маленький лысый человечек с испуганным лицом. При появлении кафаликса и Эльги он встал и сцепил пальцы на груди свитки.
– Господин Саргюс! – торопливо заговорил человечек. – В ночной приступ мне удалось сохранить жизнь господину титору, но боюсь, что все мои дальнейшие усилия бесполезны. Кровь господина титора почернела, и это очень нехороший, можно сказать, печальный признак. Предвестие.
– Я понял, господин Шамм.
Кафаликс кивнул человечку и развернул Эльгу к себе.
– Ты сможешь спасти его? – спросил он, наклонившись.
Ива, дуб, смоква и крыжовенные, зеленые глаза, в которых мерцает отчаяние.
– Не знаю, – честно ответила Эльга.
От густых ароматических запахов у нее кружилась голова. Кафаликс встряхнул девушку, заставляя прийти в себя.
– Госпожа мастер! Вы говорили, что сможете облегчить его боль.
– Вы могли бы открыть окно? – спросила Эльга.
– Окно?
Кафаликс дал знак, и черно-красная тень, отделившись от стены, приоткрыла ставень, звякнул запорный крючок. Свежий, прохладный воздух потек в покои.
– Так лучше?
– Да, – кивнула Эльга, вдохнув. – Мне нужен мой сак.
Она выбрала один из стульев и принесла его к изголовью. Рядом тут же опустили подарок Униссы, располневший от листьев, собранных по дороге в Амин.
– Я могу остаться? – спросил лысый человечек.
Эльга пожала плечами.
– Если не будете мешать.
– Нет-нет.
Человечек переместился за кровать, едва не сбив высокий подсвечник.
– Я тоже останусь, – сказал кафаликс.
Ему принесли лавку, и он сложился на ней, превратившись в неподвижную, уставившуюся на титора фигуру. Остальные вышли, забрав с собой шорох шагов и тяжелое ожидание. Эльга положила доску на колени.
Марбетту бы!
– Начинайте, – сказал кафаликс.
– Боюсь, господину титору недолго осталось, – поддержал его лысый человечек, севший на пол в углу. – Необходимо поторопиться.
– Я вижу, – сказала Эльга.
– И все же…
Кафаликс вынужден был прерваться, потому что лицо Гельмиха Астараго исказилось, резкие морщины обозначились у крыльев носа, губы разжались. Он выдохнул, и бурые брызги вылетели из его рта, окропив шкуры и вышитое покрывало.
– Госпожа мастер!
– Тише!
Рука нырнула в сак, как пловец в воду. Листьев было много, окружили, облепили рыбками, уважительно зашелестели, вот она, резеда, вот необходимый вяз. Очень хорошо. Эльга медленно повела пальцами, собирая первый узор букета.
– Гос…
Эльга посмотрела на кафаликса, и тот умолк, сунув кулак в зубы.
– Мне нужна тишина.
Казалось, и господин титор прислушался к молодому мастеру и прекратил дышать. Но потом все же негромко засвистел, смирившись с возможностью какое-то время еще не умирать. Лекарь сунулся было к нему, но, оказалось, лишь для того, чтобы вытереть губы господину титору тряпочкой.
Начинать было страшно.
И не потому, что при неудаче правитель вейлара мог умереть. Здесь было другое. Пусть, подумала Эльга, пусть я буду клятвопреступница. Но, Матушка-Утроба, я не вижу другого пути спасти господина титора.
Скрипнула лавка под кафаликсом. Внутренний узор его перекрутило от отчаяния, хоть набивай ему отдельный букет. Но это потом.
Ш-ших.
Первые листья рассыпались по доске, Эльга помогла им угнездиться, подрезала ногтем кончики, лишила случайного черенка. Здравствуйте, господин титор.
Ш-ших.
Вторая порция легла поверх первой, добавила букету красок. Вы, смотрю, твердый человек, шептала про себя Эльга, легло – туп-туп – выправляя лиственный рисунок. Жесткий. Вот – крапива. Вот – орех. А отец у вас был строгий, цинта и падуб, часто впадал в ярость по ничтожному поводу, в детстве бил вас, даже сломал руку. И мать бил. Вон, видите, где у вас засела эта память, прямо у сердца. Многое в характере оттуда идет. Люди вас уважают, но многие боятся, не любят. Впрочем, вы же тоже никого не любите.
Семьи нет.
Рука ныряла в сак и бросала на доску все новые и новые листья. Они выстраивались, примыкали к соседям, теснили и оттеняли их. Сгибались, сцеплялись. Потихоньку букет обретал узнаваемые черты, сквозь, казалось бы, желто-зеленый, темно-зеленый хаос пробивались вдруг глаза, нос, впалые щеки господина титора.
Но это был первый слой.
Вглядевшийся пристальней обнаружил бы, что есть и второй. Этот слой, неявный, раскрывался исподволь, мелкими штрихами, и в нем читался вспыльчивый, едкий характер Гельмиха Астараго, его нелюбовь к пышным речам и пустым разговорам, равнодушие к еде и лести и слабость к теплой, отделанной мехом одежде – господин титор ненавидел мерзнуть.
Прервавшись на мгновение, Эльга позволила себе шевельнуть плечами и, подняв глаза от доски, слегка повернула голову на затекшей шее.
– Госпожа мастер, – кафаликс заметил движение и уставился на нее горящими глазами, – он умирает.
Свечи в покоях прогорели на треть, лекарь дремал, прислонившись к стене, за окном было светло и сине, господин титор, видимо, не раз и не два плевал кровью, потому что подбородок и рот его казались черными.
– Потерпите, – одними губами произнесла Эльга.
– Но вы…
– Я знаю.
Она снова опустила руку.
Новый ворох листьев, рассыпавшийся по букету, придал господину титору жизни. Теперь он не смотрел с доски мертвым взглядом, теперь он исподтишка наблюдал за Эльгой, едва уловимыми гримасами показывая, нравятся ему действия быстрых пальцев мастера или нет. Его маленькие крапивные зрачки следили за полетом ладоней.
Ну конечно, он был не слишком доволен. Возможно, обладай Эльга искусством учить букеты разговаривать, правитель Амина давно уже высказался бы о ее мастерстве. Ну и молчите, господин титор. Пусть ладони порхают, как бабочки.
Топ. Топ-топ.
Хотя вот говорящие букеты, наверное, интересно было бы попробовать набить. Чтобы историями делились, о городах, о Крае. Или даже знаменательные события описывали.
Эльга выдохнула и на мгновение закрыла глаза. Стоп. Дальше – ответственный этап. Яд. Бузина, базилик, очиток.
Будем надеяться, сойдут за лилию. Черные листья, подрезать, свернуть, пустить узором.
Во тьме под веками тонкие ручейки убивающего господина титора яда растекались по лиственному телу в строгом порядке и от Эльги спрятаться не могли. Она намеревалась повторить их в букете.
Ш-ших.
Пальцы принялись внедрять тьму под зелень, и господин титор на доске постепенно терял свежесть, бледнел, серел, становясь все более похожим на лежащий в подушках оригинал.
Все.
– Все? – шевельнулся кафаликс.
Эльга отрицательно качнула головой.
Жизнь едва теплилась в правителе Амина, но спешить было нельзя. Яд должен прорасти в букет и укрепиться.
Она потерла пальцы, почти не чувствуя их. Горло царапало изнутри. Затылок наливался тяжестью.
– Господин Саргюс, – прошептала Эльга, – у вас есть вода?
– Сейчас.
Кафаликс бесшумно встал, прошел к столику у окна, колебля пламя свечей. Что-то там стукнуло. Вернувшись, кафаликс вручил Эльге кружку.
– Сок. Разбавленный.
Эльга благодарно кивнула. Отпить получилось не с первого раза – губы казались чужими, не хотели раскрываться. Тоненькая струйка потекла мимо, даже перехватить ее оказалось сложно.
– Все.
Эльга отдала кружку, сделав едва ли глоток. Кафаликс, качнувшись, через руку посмотрел на букет.
– Похож, – сказал он.
Видно было, что ему хочется спросить, как это сходство поможет господину титору выжить, но он сдержался. Только повторил:
– Похож.
– Вы сейчас встаньте у него, – сказала Эльга.
– Хорошо, – кивнул кафаликс.
– Придержите, если понадобится.
Взглянув на девушку, кафаликс шагнул к изголовью кровати.
– Я готов.
Эльга собралась с духом.
Еще вчера она обещала себе, что никогда не повторит сотворенного с Каршеттом. Ревела в три ручья. А теперь собирается совершить то же самое, только изъять не память уже, а яд. Это плохо, плохо. Клятвопреступница. Но ведь, с другой стороны, она пробует спасти человека. И не будь Каршетта, разве сообразила бы она, как это возможно сделать?
Запутанный узор.
Эльга нашла внизу доски оставленный специально маленький черный кончик бузинного листа. Подцепила его ногтем, заставляя проступить сквозь лиственного господина титора ядовитый рисунок, взялась крепче, но так, чтобы не обломить его раньше времени. Казалось, между подушечками пальцев ничего и нет.
Ну-ка!
Эльга потянула кончик листа на себя, и это было похоже на то, будто она из воды против течения тащит сеть, большую, насаженную на изогнутую ветку да еще и зацепившуюся за что-то на глубине. И никого нет рядом.
Да всплывай же ты!
Пальцы сделались скользкими от напряжения, оттолкнулись друг от друга. Ах! Жуткий черный узор, показавшись на мгновение, спрятался под панцирем из вяза и резеды.
Ёрпыль-гон!
Эльга бросила взгляд на кафаликса, вытерла ладонь о платье и поймала лист снова. У господина титора на кровати вдруг дрогнули веки.
– Темно, – проскрипел он и пустил слюну.
– Я готов, – повторил кафаликс.
Эльга напрягла пальцы.
Медленно, осторожно, на себя. Стоп. Перехватиться. Теперь дать уняться дрожи, выровнять дыхание. Мастер я или не мастер?
Черный узор, раздвинув листья, появился на свет.
Чувствуя, как немеют плечи и шея, Эльга подцепила второй рукой еще один ядовитый завиток. Тянем. Тянем.
Ер-р-р-пыль…
Гибкий черный извив в тонких усиках-отростках с едва слышным звуком отлип, приподнялся над листьями. Не мешкая, Эльга накрутила его на указательные пальцы, поддевая остальными вросшее глубже переплетение ядовитых линий.
Букет затрещал.
– Как? – очнулся и вскинулся лекарь. – Что? Уже?
Кафаликс пнул его.
– Молчите, вы, ради жизни!
Эльге казалось, что в лиственном треске трещат и ее кости. Узор был едва ли не сильней, изворачивался, растягивался, стремился назад. Кто кого еще перетянет, да? По крохам, по зубчикам вся проникшая в букет чернота отставала от доски, провисала на белеющих пальцах, сыпала крошевом.
Эльга ощутила боль в закушенной губе. Закапало красное. Ну же! Она потянула похожий на паутину узор на себя.
В кровати всхрипел, дернулся, махнул рукой господин титор. Отлетела на пол подушка. Кафаликс вздрогнул от неожиданности и, потеряв свой колпак, навалился умирающему на грудь.
– Ноги, господин Шамм, – подсказал он лекарю.
– Да-да.
Лысый человечек с готовностью нащупал под шкурами ноги правителя Амина.
– Держите, – сказала Эльга.
Очередной виток черных листьев лег на пальцы, врезался в ладони. Господина титора затрясло, лекарь вскрикнул, подбитый коленями. С липким звуком от букета отстали еще несколько ядовитых отростков.
У Эльги потемнело в глазах.
Да ёрпыль-гон! Она из последних сил рванула черную паутину, и та со всхлипом в сердитом шелесте отделилась наконец вся. Узор опасной змеей, свешивая лиственные кольца, свернулся у Эльги на руках.
Господин титор замер неподвижно. Кафаликс и лекарь осторожно выпрямились, отпуская его.
– Он, кажется, не дышит, – сказал кафаликс. Он повернул голову. – Госпожа мастер, он не дышит.
Эльга качнулась на стуле.
– Я не знаю, я все… – Она протянула ладони с ядовитыми листьями. – Я все собрала.
– Но господин титор, он…
Закончить кафаликсу не удалось.
Господин титор неожиданно сел на кровати, щеки его втянулись, сомкнутые веки затрепетали.
– Кх-ха!
Широко распахнув рот, он прогнулся назад и выплюнул черный, влажный сгусток на покрывало. Сгусток раскрылся цветком, выпуская желтоватую слизь. В тот же момент узор в руках Эльги, будто устав хранить форму, осыпался мелкой пылью.
– Саргюс… – прошептал господин титор, найдя кафаликса не до конца прояснившимся взглядом. – Ты бросил меня?
– Нет, нет, господин, – нагнулся кафаликс.
Лекарь, обежав кровать, протянул титору жестяной кубок.
– Выпейте.
– Почему у меня так грязно? – удивился титор, морщась после глотка.
И прежде чем потерять сознание, Эльга услышала, как он с неудовольствием выговаривает кафаликсу:
– Ты девчонку что, лепить с меня портрет пригласил? Кажется, я ясно сказал тебе по этому поводу…
Эльга еще подумала: не поменялся.

Во тьме беспамятства ей снилось, как черно-красная фигура мягко куда-то ее несет, шелестели голоса, похожие на встревоженные листья перед грозой, из зыбкого света проступали лица, в одном узнавался господин Шамм, в другом – Каршетт, ходил из угла в угол господин кафаликс, и Эльга боялась, что он своим колпаком проткнет стену. Потом все туманилось, уплывало куда-то вдаль, Эльгу словно засыпало листопадом, и она сохла вместе с листьями и ждала, пока какая-нибудь рука не поднимет ее со дна.
Это было странное время, спокойное. Не хотелось ни шевелиться, ни вообще быть. Пальцы не требовали работы, окружающая темнота не распадалась на отдельные узоры. Один темный букет.
– Госпожа мастер!
В рот протекла невообразимая горечь, и Эльга закашлялась, повела рукой, чтобы убрать ее с языка.
– Не надо.
Чужие пальцы мягко, но настойчиво перехватили ее запястье. Пришлось, собравшись с силами, открыть глаза.
– Это же невозможно…
– Потерпите, госпожа мастер.
Лицо господина Шамма вылепилось из пятна света и улыбнулось.
– Знаете, – сказал лекарь, – никогда не видел такого мастерства.
– Какого? – слабым голосом произнесла Эльга.
– Чтобы лечить через букет. Ну-ка, еще разок.
Господин Шамм приподнял Эльгу и заставил глотнуть из кружки. Как ни хотелось выплюнуть горечь, а пришлось проглотить.
– Это не я, – сказала Эльга, едва лекарь отставил кружку.
– А кто?
– Проблеск.
– Значит, обязательно в будущем станете грандалем. – Господин Шамм убрал спутанные волосы со лба девушки. – Если, конечно, дадите себе слово периодически отдыхать.
– Вы хоть одного видели? – спросила Эльга.
– Кого?
– Грандаля.
Лекарь засмеялся.
– Нет, нет, это большая редкость. Уже лет двести, говорят, никого не было.
Эльга вздохнула.
– Мне тоже им не стать.
– Почему же? Вы молоды, госпожа мастер. Целая жизнь впереди.
– У меня проблеск кончился.
– Ой, вы думаете, он последний? Уверяю вас, при упорном труде они случаются регулярно. – Лысый человечек хлопнул ладонями по коленям. – Так, госпожа мастер, вы голодны?
Эльга кивнула.
– Замечательно!
Господин Шамм, повернувшись, взял с низкого стола миску.
– Это похлебка моего приготовления, – он поплямкал ложкой в густой серой жиже, похожей на овсяную кашу, – и даже не гадайте, из чего я ее делаю.
Эльга улыбнулась.
– Овес, сушеный пшеничный хлеб, ягоды.
– Тс-с! Никому!
Лекарь зачерпнул жижу ложкой.
– А господин титор? – спросила Эльга.
– Видите, кто здесь сидит? – показал на себя господин Шамм. – Я ему уже не нужен. Поэтому приглядываю за вами. Открывайте рот.

На следующее утро Эльга чувствовала себя гораздо лучше, хотя пальцы подрагивали и казались чужими, а все вокруг не желало даже на чуть-чуть приобрести лиственную слоистость.
Она прошлась по комнатке. Потом водрузила на кровать сак.
Шепот листьев было невозможно разобрать. Зажмурив глаза, Эльга смогла уловить несколько слов, но это настолько ее вымотало, что она спихнула сак на пол. Господин Шамм застал ее закутавшейся в одеяло с головой.
– Госпожа мастер.
– Я не мастер, – глухо произнесла Эльга из-под одеяла. – Я листьев не слышу.
– И немудрено. Это от усталости.
– И что мне теперь делать?
– Ничего.
Эльга высунула наружу всклокоченную голову.
– Вы вообще не понимаете?
– Понимаю, – улыбнулся лекарь, – это пройдет. Я видел вашу лиственную шигу. Замечательная вещь. Я хотел бы купить.
Эльга посмотрела на него и заплакала.
– Я растеряла мастерство!
– Ну-ну-ну.
Господин Шамм сел рядом. В руках его зазвенели склянки.
– Вам, госпожа мастер, совсем не идет зареванный вид. – Он подал ей кривой зеленоватый сосуд. – Выпейте вот.
Эльга дернула плечом.
– Не хочу.
– Так и предстанете перед господином титором?
– Зачем?
– Затем, что господин титор примет вас, как только вы будете в состоянии.
Эльга повернулась к лекарю. Шмыгнула носом.
– Я правда его спасла?
– Несомненно.
– Я на самом деле не знала, что делаю, – жалобно сказала она.
– Если бы я иногда знал, что делаю! – воскликнул господин Шамм и потряс сосудом. – Пейте, госпожа мастер.
– Хорошо.
Эльга сделала глоток мутноватой жидкости.
– Ф-фу! – сморщилась она.
– Из чего состоит? – хитро прищурился лекарь.
– Я теперь не чувствую.
– Но бодрит?
– Наверное.
– Тогда собирайтесь. Тут вот чистая одежда, – показал на пышный сверток рядом с собой господин Шамм. – За перегородкой – кадка и кувшин с теплой водой. Господин титор ждет.
Эльга взялась за ленты, обернувшиеся вокруг талии.
– Только отвернитесь.
– Я выйду, – сказал лекарь.
И действительно вышел, мимоходом поправив стоящий у стены рядом с дверью круглый щит.
Опустив засов, Эльга торопливо стянула через голову платье, освободилась от тонкой рубашки и нижней юбки, сея возле себя лиственное крошево, встала в кадку.
Вода из приподнятого кувшина струйкой потекла на лоб, на глаза. Ах, хорошо! Эльга плеснула сильнее, высунула язык, ловя капли. Господин Шамм стукнул в дверь костяшками пальцев.
– Не увлекайтесь, госпожа мастер.
– Я уже.
Эльга полила на плечи, на грудь, на ноги, потерла их одна о другую. Вода в кадке помутнела, потемнела. Ф-фух! Последняя порция воды позволила смочить, уложить волосы. Что ж, хорошего помаленьку. Соскочив на пол, Эльга вытерлась куском полотна и развернула одежный сверток. И юбки, и рубашка оказались тонкой работы, с вытачками, с узорами, очень богатые, они чуть слышно и сладко пахли. Платье было плотное, темно-синее, с рукавами на крючках и подбитым мехом воротом. Не слишком удобное, оно, кажется, даже кололо в пояснице.
– Госпожа мастер.
– Все.
Эльга вышла из комнаты.
– Повернитесь, – попросил лекарь.
Эльга повернулась. Господин Шамм поправил что-то у платья в талии, потом щелкнул крючком между лопаток. Колотье исчезло.
– Так гораздо лучше.
Кафаликс встретил их у входа в приемный зал, новым, оценивающим взглядом посмотрел на Эльгу. Он был в фиолетовом покрове и новом колпаке.
– Вы в порядке, госпожа мастер?
– Да.
– Господин титор сейчас работает, – сказал кафаликс. – Очень много депеш и писем из столицы, в том числе от кранцвейлера. Он немного зол.
– Кранцвейлер?
– Господин титор. Поэтому не сердитесь на него, если он будет с вами резок.
– Хорошо.
Зал был так же сумрачен, но слева от кресла появился стол со стульями, а у стены справа белели скамьи, на которых сидели, негромко переговариваясь, подчиненные в двухцветных, черно-красных свитках.
– Госпожа мастер листьев, – объявил кафаликс.
Гельмих Астараго выглянул из-за горы бумаг, высящейся на столе. Желчное лицо его исказилось в гримасе, похожей на улыбку.
– Эльга?
Эльга кивнула.
– Подойди сюда.
Рядом с титором разбирали корреспонденцию два писца. Он был совершенно не похож на человека, которого Эльга два дня назад видела при смерти. Исчезла восковая бледность, чуть округлились щеки, тени подступающей боли больше не замыкали лицо. Господин титор что-то размашистое накорябал чернильной палочкой на свитке, отпихнул его писцам и поднял на Эльгу светящиеся жизнью глаза.
– Дай руку, – сказал он.
– Что?
– Руку, – повторил правитель Амина.
Кафаликс подтолкнул Эльгу ближе к столу.
– Не эту, – титор отпихнул руку с листом на запястье, – другую.
Из складок мехового горжета он выудил каменную фигурку на цепочке, подышал на круглое основание и прижал его к тыльной стороне Эльгиной ладони. На коже, в черном круге, отпечатался пушистый красный зверек.
– Теперь ты можешь не беспокоиться в Амине о ночлеге и еде, – сказал Гельмих Астараго, любуясь зверьком. – Ты это заслужила.
Эльга чуть не расплакалась. Ей хотелось сказать, что это зря, что она совсем не слышит листья и, наверное, разучилась набивать букеты, но только хлюпнула носом.
– Кроме того, – сказал титор, – от себя лично я вручаю тебе в награду пятнадцать эринов. – Он выложил на стол кожаный мешочек. – За портрет. Хотя, – он понизил голос до заговорщицкого шепота, – я не очень узнаю в нем себя.
Эльга кивнула.
– Что ж, – сказал титор, отвлекаясь на какую-то подсунутую писцом бумагу, – у тебя есть просьбы или пожелания?
– Нет.
– Серьезно? – удивился титор.
– Мне нужны доски, для букетов, – решилась Эльга.
– Сколько?
– Двадцать. Или тридцать.
– Хорошо, – согласился титор.
– Липовые.
– Я понял. Еще?
– Все.
– Тогда… – Титор замолчал, задумался. В его глазах засветилась мысль. – Мне тут Руе пишет, что ему нужны воины. Причем просит, чтобы я отправил к нему даже мальчишек, едва-едва набранных в охрану.
– В Тангарию?
– Знаешь уже? Там наши дела идут не очень. Эрцгавры эти! А по слухам даже не эрцгавры… то есть они тоже… Письмо за письмом. Не важно, – махнул рукой титор. – Я к чему? К тому, что у меня в Салланце стоит отряд в две дюжины, сторожит деревню Яблонец от местечка Ружина.
– Они воюют?
Титор вздохнул.
– Хуже. Они готовы друг друга поубивать. Башквицы и Ружи. С одной стороны человек тридцать идиотов и с другой столько же. Лет пятьдесят между собой разобраться не могут. И бабы еще дуры! А с прошлой осени за ножи схватились. Пришлось туда отряд отправить. Куда годится, если подданные у правителя друг дружке кровь пускают?
– А из-за чего? – спросила Эльга.
– Так сами уже не помнят.
– По преданиям, – сунулся сбоку кафаликс, – Осип Башквиц, покойный прадед Башквицев, телегу сена у Ружей украл. Только не сам по себе, а в отместку за оленя, что Осип убил, а Ружи присвоили. Правда, Ружи говорят, что олень этот в зачет улова шел, что Башквицы из коптильни взяли.
– Поняла? – спросил титор.
– Нет, – сказала Эльга.
– Вот! – Правитель Амина откинулся на стуле. – Они и сами запутались, кто кому первый чего сделал. Но ненавидеть друг дружку от этого не перестали. В общем, Эльга, мне необходимо, чтобы ты эту вражду пресекла.
– Господин титор…
– Я думаю, ты справишься. Заодно отвезешь голове сторожевого отряда господину Некису приказ отправиться в столицу Края. Ты уж поразмысли сама, как там местечки примирить. Сколько тебе времени понадобится?
– Господин титор… – Эльга помедлила. – Я бы не хотела вас подвести, но, кажется, листья теперь меня не слышат.
– А доски тебе тогда зачем? – Титор посмотрел на потупившуюся девушку. – Про запас?
Он подождал объяснений, потом снова занялся бумагами.
– До Салланцы – день езды, – сухо произнес он, отчеркивая что-то палочкой. – Надеюсь, за это время ты разберешься сама с собой.
– Гос…
– И с листьями разберешься тоже, – повысил голос титор. – Мастерство просто так не пропадает. Приказ отдашь сразу по приезде. Я напишу Некису, чтобы он неделю со сборами в столицу подождал. Но дальше, если в этот срок не уложишься, придется тебе между деревенскими идиотами стоять самой. Вот!
Он прихлопнул лист печатью, свернул и подал Эльге.
Эльга взяла перевязанную тесьмой бумагу. Титор больше не обращал на нее внимания, склонился над раскрытой писцом книгой.
– Что тут у нас?
– Все, госпожа мастер, вы можете идти, – приобнял девушку за плечи кафаликс. – Господин титор восхищен вашим мастерством, но очень занят. – Он подобрал кошель с эринами. – У вас, кажется, имелся фургон?
– Да, мы остановились сразу за городскими воротами, – сказала Эльга, мягко увлекаемая кафаликсом из зала. – Нам запретили ехать дальше.
– Это понятно. Мятеж.
– Да, – кивнула Эльга. – Но мы не знали. Возможно, Сарвиссиан уже уехал.
– Из города никого не выпускали до сегодняшнего дня, – сказал кафаликс. – Вы сейчас отдохните. Я распоряжусь насчет досок, завтра утром их погрузят, и вы сможете выехать в Салланцу. В гостиницах смело показывайте печать.
Они остановились у дверей в комнату.
– Господин Саргюс, – тихо сказала Эльга, – я не уверена, что у меня получится. Вы понимаете, пальцы – будто мертвые.
Кафаликс сунул эрины ей в ладонь и открыл дверь.
– Не сомневайтесь. Господин титор в вас верит! А он мало в кого верит. Разве что в Дидеканга Руе и в вас.
Он подтолкнул девушку. Эльга ступила за порог.
– А еще я клятвопреступница. Слышите?
Она обернулась, но в коридоре никого уже не было.

Сарвиссиан обрадовался ей, будто родной дочери.
– Госпожа мастер!
Неловко подступив, он обнял Эльгу, прижал к себе. Пофыркивали Глица и Анника, косились добродушно. За пологом в фургоне громоздились доски, желтый ряд слева, желтый ряд справа, одуряюще пахло свежим смолистым деревом. В закутке из сена, как в гнезде, под фонарем и повисшим на крючке фартуком расположились клубни, корзины и одежный ворох.
– Тут, говорят, был мятеж.
– Ага. А вы как? – спросила Эльга.
– Ничего. Я-то чего? Сидел, как мышь.
За спиной покашлял кафаликс.
– Вы должны проверить заказ, госпожа мастер, – сказал он. – А я обязан отчитаться перед господином титором.
– Хорошо.
Ухватившись за край полога, Эльга запрыгнула в фургон.
– Так мы едем? – спросил Сарвиссиан.
Девушка отпихнула с пути оранжевую тыкву. Откуда взялась?
– Едем, дядя Сарви.
– А куда?
– Салланца, – вместо Эльги ответил кафаликс.
– Бывал, – кивнул Сарвиссиан. – Хороший городок.
– В вейларе все городки хорошие, – сказал кафаликс, – мы следим.
– Ну, не везде.
– Если вы про северные окраины, то это связано с тем, что редко кто хочет жить рядом с дикарями. Опять же – лес.
Эльга, присев у борта, внимательно осмотрела доски. Затем переместилась глубже. Липа постукивала о липу. Доски были в один размер. Как на них, интересно, поместятся три десятка Башквицев и столько же Ружей? Ох, о чем только думается, когда ничего не хочется? Никто не поместится. Никто.
– Все хорошо, господин Саргюс.
– Тыквы – это от меня, – сказал кафаликс. – Они сладкие, честно.
– Тогда мы поедем?
– Да, мягкой дороги.
– Долгой жизни.
– Ну! – Забравшись на передок, Сарвиссиан легонько стегнул лошадей. – Долгих лет, господин кафаликс.
– Вам тоже.
Фургон тронулся. Тень воротной арки проплыла над ним, мелькнули стражники. Кудахча, подлетела едва не раздавленная колесами курица. Эльга перебралась к заднему борту и опустила задравшийся полог, успев махнуть рукой кафаликсу:
– Долгой жизни, господин Саргюс!
Потом она ехала на передке рядом с Сарвиссианом. Мяла пальцы, слушала, как шелестят в саке за спиной листья. Им всем будто подрезали языки. Шиш, выш, мышь.
Погода портилась. По небу сначала отдельными стайками, потом сплошной пеленой поплыли облака. Ветер, неся песок и сор, налетал порывами, и тогда в фургоне принимались скрипеть сочленения. Солнце скрылось.
– Дождь будет сильный, – сказал Сарвиссиан.
Впереди торопилась, покачивалась карета, обгоняя их, несколько молодых господ, гикая и улюлюкая, промчались на лошадях галопом.
Дорога огибала холм. На вершине темнело зубчатое дерево крепостицы, на одинокой башенке полоскался стяг с красным пушным зверем на белом фоне.
– Здесь обжитые места, дорожные дворы чуть не в каждом местечке, – повернулся Сарвиссиан. – Как припустит, придется где-то остановиться.
– Хорошо, – кивнула Эльга, рассматривая печати на запястьях.
– А что там, у титора, правда, был мятеж?
– Был.
– И как он сам?
– Жив.
Сарвиссиан, хмыкнув, умолк. Навстречу им прокатили запряженные волами телеги, груженные кирпичом и кожами. Возницы подхлестывали животных хворостинами, стремясь попасть в город до дождя.
– Живо давай! Живо!
Пристроившись за телегами, брели несколько женщин с детьми. Еще дальше их нагоняли бородатые чумазые углежоги и дегтярщики. Один высокий, заросший по самые глаза углежог встретил фургон редкозубой улыбкой.
– О, Сарви!
– Здоров, Халута! – ответил ему Сарвиссиан, чуть притормаживая лошадок и свешиваясь к знакомцу. – Как семья?
– Растут.
– А я, пожалуй, женюсь скоро.
– О! – воскликнул углежог. – Неужто? Когда?
– Осенью, к Матушке-Утробе.
– А невеста не молода ли для тебя? – отклонился, заглядывая на Эльгу, Халута.
– Это госпожа мастер, чумазое ты бревно! – сказал Сарвиссиан. – По поручению титора Астараго направляется в Салланцу.
– А-а. – Углежог, подумав, неловко поклонился. – Не держите зла, госпожа мастер.
– Все в порядке, – сказала Эльга.
– Ну, мы поехали. Долгой жизни, Халута.
Сарвиссиан стегнул лошадок вожжами.
– На свадьбу пригласи! – крикнул Халута, стукнув в борт ладонью.
– Осенью!
Карета впереди пропала, то ли свернула куда-то, то ли прибавила ходу. Небо на востоке сделалось совсем темным, кажется, там даже сверкнуло.
– Думаю, до Колчицы успеем, – сказал Сарвиссиан, разглядывая, как раскачиваются верхушки елок на холме.
– Хорошо бы, – сказала Эльга.
Навстречу во весь опор проскакал всадник, мелькнули красный муландир да черная, с белым хвостом, шапка. Первые капли упали на лошадей, на платье, кольнули Эльге руку. Она потерла запястье. Зеленый, оставленный Униссой Мару лист казался шершавым раздражением кожи. Хоть расчесывай и сковыривай его совсем.
– Госпожа мастер, как вам Халута? – спросил Сарвиссиан.
– Веселый, – со вздохом сказала Эльга.
– Ведь сам на букет просится, да?
– Не знаю.
– А гроза?
– Я лучше спрячусь, – сказала Эльга и нырнула в фургон, пресекая дальнейшие разговоры.
– Как знаете, госпожа мастер, – огорченно пробормотал Сарвиссиан.
Доски желтели справа и слева.
Распихав клубни, тыквы, корзины и одеяла, Эльга опустилась на сено, извернулась, подобрала ноги. Сак замер под боком, даже не шелестнул. Покачивался фонарь. Ткань поверху темнела дождевыми крапинами.
– Какой я мастер? – горько шепнула себе Эльга.
Зажмурившись, она представила углежога, высокого, чумазого, с улыбкой до ушей. Ну-ка, листья, сложитесь, нарисуйте узор. Нет узора.
Фургон тряхнуло на камне, попавшем под колесо. Недалеко громыхнуло. Дождь стал сильнее, ветер растрепал край полога.
– Успеваем! – крикнул Сарвиссиан.
Эльга не пошевелилась. Фургон скрипел и вилял. Топот копыт сделался чавкающим, влажным. Несколько капель залетели внутрь, клюнули в лоб и в щеку. Ну, ладно, открыла глаза Эльга. Никто сдаваться и не собирался.
Она подвинула к себе сак.
Листья к запущенной в глубину руке не липли, шуршали вразнобой, и Эльга, не дождавшись отклика, просто взяла ворох наобум. Как хотите, глупые. Липа, яблоня, береза. Она подтянула ногой одну из досок.
Поехали?
Букет не хотел складываться ни в какую, листья сопротивлялись, грозя порезать пальцы, доска то и дело старалась выпихнуть листья из себя, а в голове вместо узора плыло пятно, и угадать что-либо в нем было невозможно.
Хорошо.
Эльга разбросала, смяла листья, исчеркала ногтем, очистила поверхность. Не хотите? А я все равно буду! Я должна! Она загребла из сака новую порцию. Послышался или не послышался возмущенный писк?
Над фургоном прокатился гром, дождь вдруг припустил так, что матерчатая боковина справа враз промокла и прилипла к дугам. Тьму расколола молния – резкая, зигзагообразная, оставившая после себя отражение под сомкнутыми веками.
Они остановились. Сарвиссиан просунулся внутрь.
– Подайте-ка фонарь, госпожа мастер!
– Сейчас.
Эльга стряхнула листья, встала и сняла с крючка жестяную, мягко булькнувшую маслом колбу. Сарвиссиан надвинулся, с усов, с макушки капало. Щелкнули, стукнули в его ладонях кресало и кремень.
– Ближе, госпожа мастер.
Эльга сдвинула защелку и открыла извозчику доступ к фитилю.
– Как бы не на сено, – сказал он.
Дождь шумел вокруг, качались тени елок.
Сарвиссиан стукнул кремнем, несколько искорок брызнули вверх, словно стараясь дотянуться до кончиков усов.
– Вот же кулема, – качнул головой на собственную неловкость извозчик, придвинулся, стукнул снова.
Огонек в фонаре вырос, заалел.
– Все, госпожа мастер, – сказал Сарвиссиан, – сейчас доедем.
Он опустил полог, забрав трепетный свет фонаря с собой. Фургон тронулся, зачавкали копыта. Эльга нащупала сак. Времени у нас много, сказала она листьям. Целый день, а то и больше. Тьфу! Она смахнула с носа упавшую сверху каплю. Все-таки я мастер. Я по-другому не могу. Понятно?
Пока ехали до Колчицы, Эльга на скорую руку успела набить три букета, и каждый был по-своему гадок и омерзителен. Листья собачились между собой, узор шел вкривь и вкось, пальцы ошибались, мяли не там, загибали не то, ноготь мизинца резал где хотел. Только присутствие Сарвиссиана за пологом останавливало от того, чтобы не заорать в голос.
Ничего-ничего.
Последний букет Эльга складывала в скрипе колес, мелькании света и торопливом топоте по деревянным мосткам.
– Ох вы ж, господа хорошие!
– Ух, дождина!
– Распрягай лошадей, Теймо.
Листья опять легли дрянным узором, но пальцы вроде бы начали ощущать подушечками их колкое, рассыпчатое звучание. Возможно…
– Госпожа.
Свет плеснул в фургон, и Эльга прикрыла глаза ладонью.
– Что? Уже все?
– Вы же вся мокрая, госпожа! – сказал Сарвиссиан и подал руку. – Выбирайтесь.
– Мокрая? Я и не заметила.
Эльга потянула за собой сак. Доску – под мышку.
– Сюда, под навес, госпожа.
Женщина в накинутой на голову и на плечи рогоже помогла ей ступить на твердое. Фургон с мокрой тканью, облепившей дуги, походил на исхудавшее животное.
– Сюда.
Дождь бил по крыше, звонко лупил по железному листу, утопленному в земле, косыми струями прошивал воздух. Покачивался фонарь на цепи. Мокро блестели жерди ограды.
Ж-жах! Молния сверкнула в темноте, на долю мгновения превратив лицо сопровождающей женщины в белую, зажмуренную маску.
– Сюда, госпожа.
Эльге распахнули дверь. Сак прошел не сразу.
Полутемное, в редких свечах помещение встретило ее негромкими голосами, огнем, облизывающим в очаге дрова, запахом мяса на решетке. Несколько посетителей, мрачно поглядывая в окна, пили за столами хмелку.
– Госпожа.
Перед Эльгой возник владелец гостиницы, худой, бородатый, со свисающей на глаза прядью седых волос. Он вытер руки о тряпку и поклонился.
– Вам, видимо, нужна комната?
Эльга кивнула и поддернула доску.
– Две.
– Обед?
– Да.
– Это четверть в день, госпожа.
Эльга показала запястье с печатью титора.
Мужчина кивнул и полез под стойку. Женщина тем временем повесила рогожу; пробежал в двери, ведущие, видимо, на кухню, босоногий мальчишка. Фыркая, зашел с улицы Сарвиссиан.
– Вот же удружила Матушка-Утроба, – сказал он, выжимая подол рубахи.
– Это, скорее, Киян воюет, – заметили за одним из столов. – Вон как копьем своим машет. Не в духе, видать, сегодня.
Словно в подтверждение этих слов новый зигзаг молнии вспорол тьму за окнами.
– Может, и Киян, – согласился Сарвиссиан, жмурясь на вспышку.
– Госпожа.
Хозяин гостиницы выложил на стойку клочок бумажки. На клочке кривыми буквами было написано: «Дом Хигв. Колчц. Одна четвр. постой».
– Что мне сделать? – спросила Эльга.
Худой мужчина дернул лицом, убрал прядь с глаз взмахом пальцев.
– В первый раз? Приложите печать, госпожа. Наш титор щепетилен в денежных делах и во всем требует отчета.
Эльга повернула ладонь. Запястье щекотно кольнуло, и на клочке бумаги отпечатался красный зверек.
– Нам придется переждать грозу, – подошел к Эльге Сарвиссиан.
– Госпожа уже заплатила за две комнаты, – сказал хозяин гостиницы, пряча бумажку во внутренности засаленной свитки.
Извозчик шмыгнул носом.
– Так, может, сейчас и отгремит? Чего впустую-то?
– Нынешний ливень часа на три, на четыре, – сказала, прибирая полотенцем крошки с пустого стола, женщина. – Юхан! – крикнула она. – Как твоя рука?
– Сжать пальцы пока могу! – ответил ей сидящий у очага старик в длиннополом заношенном каффане.
– Значит, никак не меньше четырех, – объявила гостям женщина. – Но до вечера пройдет.
– А до Шуморья успеем тогда к ночи добраться? – спросил Сарвиссиан.
– Почему ж не успеть? Успеете.
Кто-то попросил еще хмелки, и женщина понесла выставленный на стойку кувшин желающим пьяной добавки.
– Комнаты три и пять, – сказал Эльге хозяин гостиницы. – Теймо!
Мальчишка, вихрастый, с куском хлеба с сыром в руке выскочил в зал.
– Да, пап?
– Проводи. Комнаты три и пять.
– Сюда, господа хорошие. – Мальчишка пригласил постояльцев на темную скрипучую лестницу.
– Теймо.
Хозяин гостиницы подвинул сыну свечу в угловатом железном подсвечнике.
Под предводительством жующего мальчишки Эльга и Сарвиссиан поднялись на второй этаж, в узком коридоре им пришлось пропустить спешащего вниз толстяка с озабоченным, насупленным лицом. Сак он попробовал плечом и локтем, буркнув:
– Вот же с какими мешками расходились.
Обиженное недовольство в шорохе листьев – было или нет?
Эльге досталась небольшая чистая беленая комнатка с сундуком и низкой кроватью, лавкой и дощатым гардеробом-вешалкой.
Теймо поджег свечу, стоящую на крохотном столике в углу.
– Госпожа.
– Беги, все хорошо. – Эльга потрепала мальчишку по вихрам.
Теймо поклонился и исчез за дверью.
За узким окном шелестел дождь и сверкало так, словно кто-то орудовал гигантским кресалом, высекая из воздуха и воды ослепительные искры. Когда угомонится?
Эльга вздохнула, плюхнула сак на кровать, распустила горловину и какой-нибудь южной павой уселась рядом на подушки.
Так, сказала она листьям, я слышала, как вы бурчали в коридоре. Это не просто так. Значит, будем работать дальше. Вы знаете, как сдружить Ружей и Башквицев? И я не знаю. А сдружить надо.
Размяв пальцы, Эльга опустила руку в сак. Ощущение было, словно кожи касаются кусочки льда. Лиственное зрение пробивалось короткими вспышками, на мгновение превращая комнатку в колючий, растрепанный букет из ивы и елочной хвои. Выдохнешь – и тебя вновь окружают беленые стены с перекладинами полок. Выдохнешь еще – вновь проседает, обозначается серебристым шелестом угол под потолком, мохнатится иголками подоконник, а молния за окном распадается на светлые льняные волокна.
Давайте-давайте.
Закусив губу, Эльга пошевелила пальцами. Листья будто отплывали подальше, пугливо фыркали, не признавали.
Давайте, родненькие. Не распознали? Это я, Эльга, хозяйка.
Она попыталась поймать ладонью несколько листьев, но те ускользнули, словно рыбки. Во второй раз попался лишь медлительный дубовый, да и то какой-то вялый, пятнистый, словно больной.
И это в полном мешке!
Эльга вытащила руку, подула на озябшие, скрюченные пальцы. Ну же! Печать на запястье была едва видна.
– Может быть, я и устала, – прошептала вслух Эльга. – Но кроме меня ведь некому. Просто некому. Может, нас, мастеров, всего двое.
Эй, листья, сказала она, что-то я вас плохо слышу.
И нырнула в сак головой. Как в воду. В раздавшееся, промявшееся лиственное нутро. Ух! Глаза закрыть. Глубже, глубже. Кто она? Большая рыба.
Шелест у ушей. Щекотный тычок черенка в нос.
Выдохнуть. Я здесь. Я с вами. Где ваши голоса? Ш-ш-ш. Плыви, плыви, большая рыба. Чувствуешь, как мелюзга касается тебя плавниками?
Я – хозяйка.
Кто может повторить? Ну, смелее. Нам некуда деться друг от друга. Проблеск, конечно, пропал, мои последние букеты мастер Мару сожгла бы, едва взглянув. Но вы-то, вы-то еще здесь. Я просто вас почему-то не слышу.
Отзовитесь.
Чарник! Донжахин! Липа! Кто-нибудь. Пожалуйста.
Из темноты, из зыбкого шелеста вдруг лучиком протянулась к губам искорка, коснулась мягко, нежно, как поцелуй.
Хозяйка?
Эльга разрыдалась. Да, это я! Я! – торопливо забормотала она, роняя слезы и глубже опуская голову. К листьям, к родным, близким. Я, Эльга Галкава. Что с вами? Почему вы молчите? Я же без вас уже не могу! Совсем вас не чувствую.
А тут дело, слышите? Две деревни готовы поубивать друг друга, глупые, а вас нет. А я, может быть, с ума схожу. Ну же, скажите что-нибудь!
Ш-ш-ш.
И прорвалось! И вспыхнуло! Многоголосье закружило Эльгу, зазвучало в ней, высушило слезы. Хозяйка, мастер, где же вы были? – рассыпалось по саку. Мы кричали, кричали вам! Мы все здесь, мы вас любим! Мы с вами.
Эльга рассмеялась. Глупые мои! Как я по вам соскучилась!
А уж мы! А мы! – ответили ей листья. Они касались бровей, век, носа, подбородка, и иногда это было похоже на крохотные объятия.
Ах, как это было страшно, хозяйка, когда вы замолчали, – шептали осиновые листья. Нас даже дрожь брала. Конец всякого времени! Зима! И что делать ведь не знаешь, – вздыхали кленовые. Шуршишь себе. Для кого? Для чего? Но мы не отчаивались! – гудели дубовые.
И все жаловались, как им было плохо, как они чуть не рассорились, как потом помирились и как совещались и хотели даже при случае распустить горловину. Все думали про себя, вдруг вы нас больше не любите, хозяйка.
Люблю! – выдохнула Эльга.
А вообще такое бывает, – авторитетно заявил чарник. После проблеска много чего случается. И глухота, и немота.
Дело вообще не в нас, едко добавила крапива. Дело в вас, мастер. Мы-то что? Есть ветер – шелестим, мнут – мнемся, ломаемся, сохнем. А все остальное – это вы. И жизнь в нас, и голоса наши, и место в букете.
Я знаю, знаю, – сказала Эльга. Простите.
Может, дружеский букет? – предложил донжахин.
А давайте! Она вынырнула из сака и обнаружила, что на пороге ее комнатки с округлившимися от удивления глазами стоит женщина, обещавшая им, что дождь будет лить четыре часа. В руках у женщины был кувшин.
– Да?
Женщина с трудом протолкнула воздух в горло.
– Я стучала.
– Извините, я, наверное, не услышала.
– Я вам… воды…
– Хорошо, – сказала Эльга. – Вы поставьте.
Женщина мотнула головой, отказываясь переступать порог.
– У вас это… – Она коснулась своей щеки. – Тут.
Эльга повторила ее жест. Березовый листик затрепетал в пальцах.
– Он вас напугал?
Женщина бросила быстрый взгляд в коридор. Приоткрыла рот.
– Н-нет. Но вы там, в мешке своем, что на голову надели… – произнесла она. – Я слышала.
– Что я разговаривала?
Женщина кивнула.
– Это не плясунья?
Видимо, ничего страшнее этого поветрия для нее не существовало. Страх бился в ней рыжим кленовым костром.
– Нет, я мастер, – сказала Эльга, – мастер листьев. Ой, постойте.
Она наклонилась за доской, и женщина торопливо отступила на шаг от дверей.
– Не приближайтесь!
– Я покажу вам.
– Ничего мне не надо показывать! – испуганно сказала женщина, тем не менее оставаясь на месте.
– Совсем чуть-чуть вашего времени, – сказала Эльга, запуская руку в сак.
– Я закричу, – пообещала женщина.
– Это не больно.
Просыпались листья.
Женщина смотрела, как они разбегаются по доске, как ложатся непонятным, перевернутым узором. Клен. Слива. Чертополох.
– Чудно.
Пальцы слушались плохо. Возможно, с ними тоже следовало поговорить. Движения их были скованны, часто неверны. Эльге дважды хотелось впиться в них зубами, особенно в указательный. Вот уж тупица!
Выручали листья. Чуть ли не сами подравнивались, сами строились, подставляли зубчики под ноготь мизинца, еще и шелестели успокаивающе: сосредоточьтесь, мастер, нас поплотнее, а нас – третьим рядом, а тут некстати яблоневый затесался, весь узор смущает, негодяй.
Она вспотела, но больше от злости на непослушные пальцы, чем от самой набивки.
Женщина прислонилась к косяку, завороженно наблюдая за Эльгиной работой. Страх ее кленовый притих, пробились светлые, спокойные нотки.
Каштан. Все видно.
– Еще чуть-чуть, – сказала ей Эльга, вылавливая в саке нужные листья.
– Да я вижу. – Женщина вытянула шею. – Это что будет?
– Вы.
– Я? – Она помолчала, переложила кувшин из руки в руку. – Лет десять назад проезжал здесь мастер. Так он старичок был. Отцу моему портрет подарил, и он хмелку пить бросил. Раньше люто пил. А в портрете ничего, листья.
Эльга кивнула, обрамляя каштаном клен. Нет, страх травить она не будет, но пригасит, подарит возможность его обуздать, пересилить.
Туп. Ток-топ.
– А вы можете не меня, а сына моего нарисовать? – спросила женщина.
– Сына?
– Мастера боя его забрали. Говорят, мы сейчас на западе воюем.
Так вот откуда страх.
Эльга вдруг увидела, что из кленовых листьев в женщине составлено юношеское лицо, губастое, уши оттопырены, одна бровь выше другой. Не мальчишка, а наказание, драчун, непоседа, репей в пятках, это, конечно, от деда, такой же, сладу нет, но хмелку не пьет, слава Матушке. Хоть самой веди в Амин или даже в Гуммин, ищи ему учителя.
Что ж, с этим страхом…
Эльга остановила пальцы. Интересно, подумала она, можно ли протянуть связь? Это ведь как букет-письмо получится, о котором девочка Устья говорила.
– А давно его взяли?
Женщина вздохнула, шагнула через порог, опустила кувшин на столик.
– Давно, в конце зимы. Больше месяца уж прошло.
– И ничего?
– А как узнаешь? Я с краевыми весточки шлю, да все будто в воду или в огонь.
– Вы постойте, – сказала Эльга.
Руку – к листьям.
Чарник, одуванчик, летучие семена, спешите ко мне, поднимайтесь со дна, сони. Попробуем, что выйдет.
Дождь за окном притих. Наверное, ему тоже стало интересно. Сердитые грозовые тучи, которые пробивал копьем Киян, потянулись прочь, приоткрывая чистое небо.
Пальцы так и норовили испортить букет. Но Эльга заставляла их исправлять собственные же ошибки, и в глубине женского лица, сотканного из сливовых и кленовых листьев, если смотреть пристальней, начинали потихоньку проступать детские черты, те самые брови, те самые губы, облупленный нос, темные глаза.
Асмас.
Словно невидимая, зыбкая, серебряная ниточка протянулась от доски куда-то во тьму, вверх, сквозь потолок и крышу.
Ах, отдало в пальцы.
– Его Асмас зовут? – спросила Эльга, подняв глаза от букета.
Женщина вздрогнула.
– Как вы…
– Чувствую, – сказала Эльга.
– Это северное имя, дикарское. – Женщина грустно улыбнулась. – Так-то его Лесмо зовут. Лесмо Иггитак. А Асмасом дети из дикарской деревни прозвали. Вроде как снежный волк на их языке. Дикий. Он с ними часто рыбачил.
– Асмас.
Эльга долго выбирала нужный лист. Все было не то. Хоть в лес иди за тем, что скажет о мальчишке правду. Ах, бестолковые, что ж вы крутитесь по десятому разу? Брысь. Я вас слышу, слышу, уймитесь.
Глубже руку.
Оп! Пальцы ухватили лист с отсветом солнечного света. Золотой дуб. Он. Он! Проводник. Лист сам гордо заявил: это я!
Теперь подвернуть, надрезать, аккуратно поместить под клен, под каштан, сцепить, чтобы материнская любовь оживила связь.
Асмас.
Эльга отдернула ладонь. На внутренней стороне век вспыхнула и недолго продержалась пугающая картинка. Мальчишка, лет пятнадцати, не больше, лежит в глине, в грязной траве, какой-то тонкого железа шлем с вдавлиной темнеет рядом, ухо мальчишки все в крови, глаза пустые, шея вывернута, ворон…
Ворон клюет макушку, что-то отыскав среди слипшихся волос.
– Что? Что там? – забеспокоилась женщина.
От ее взгляда не укрылось, что девушка непроизвольно зажмурилась.
– Ничего, – сказала Эльга, мотнув головой, и принялась выковыривать золотой дуб обратно. – Далеко очень. Не получается.
– Жалко, – сказала женщина.
– Вы ждите, – сказала Эльга. – Он там где-то.
Вру, подумалось ей. Опять вру. Только разве можно иначе? Нельзя иначе, нельзя. Значит, добавим иное. Твердоцвет, боярышник. Надежда. Она выловила листья и стала торопливо набивать их слоем-подложкой. Лицо Асмаса посветлело, потеряло четкость, сделалось как воспоминание.
– Я пойду, – сказала женщина.
– Постойте.
– Меня зовут.
Эльга провела ногтем, завершая букет. Хороший, несмотря ни на что, букет. Пусть и не совсем правдивый.
– Все. – Она подала доску женщине. – Это вам.
– Мне?
– Да.
Женщина взяла подарок.
– Как так можно из листьев портрет слепить? – Она повернулась вместе с доской к свече, посмотрела, потом вдруг улыбнулась. – А я верю, что Лесмо мой живой. Я вот смотрю и вижу его – где-то у ручья сидит, нахохлился, голодный.
– Это далеко.
– Да, далеко на западе, – кивнула женщина, наклонила голову. – Долгой жизни.
И ушла, прикрыв дверь.
Эльга отпихнула сак и подтянула колени к подбородку. Не двигаясь, она смотрела на плотно сколоченные дубовые доски, пока не постучал Сарвиссиан и не сказал, что пора ехать.

К ночи они добрались до Шуморья, а в Салланцу въехали лишь к вечеру следующего дня. Прошедшая гроза с ливнем превратила дорогу в некоторых местах в жидкое глиняное месиво. Ждать, когда месиво подсохнет, времени не было, и Сарвиссиан вместе с мужиками из увязших телег и грузовых подвод на скорую руку гатил участки. Под маленьким местечком Ужорье застряли на два часа.
Но где могли, объезжали.
Эльга не вылезала из фургона и упрямо набивала букеты, добиваясь послушания от собственных пальцев. Листья сочувствовали и болтали. О спокойных лесах, о погоде, о ветре. О различиях трепета и ловле солнечного света. Все попытки Эльги разузнать у них, что творится на границе с Тангарией, наталкивались на невразумительный шелест. То ли не знали, то ли были напуганы.
Она попробовала по памяти набить Асмаса, но букет выходил жуткий, мальчишка таращился пустым глазом, тень ворона крылом взмахивала над ним.
Бр-р-р! Мертвый.
Ногтем, ладонью – в брызги. Ни к чему. Пусть будет живой. Лучше уж грозу набивать.
И Эльга набивала грозу, распускала иву и седой пух, добавляла слюны, выкладывала темное небо. Молния с доски сверкала так, что глазам было больно. От последнего букета Сарвиссиан аж вздрогнул.
– Ох, госпожа мастер, – выдохнул он. – Вот уж удивили. Смотришь – и ничего, тьма, потом вроде как дождинки видишь, ветер, а потом как лупанет! Ослеп, не ослеп, то неведомо, но Киян-мастер будто в темечко своим копьем стукнул.
– То есть хорошо?
– А вон давайте мужикам покажем.
Сарвиссиан отнес доску селянам, рубившим молодые березки для гати.
Те пялились секунд десять, потом один шлепнулся в грязь, а другой так и остался стоять с открытым ртом.

Господина Некиса они в Салланце не застали.
Ружи и Башквицы опять что-то не поделили, и отряду пришлось срочно встать лагерем на граничной меже.
Указанный путь до межи занял больше половины дня, и Эльга все это время промучилась с вопросом, как примирить местечки. Даже тыкву господина кафаликса всю испинала. А то катается, катается, думать мешает.
Ничего не придумала.
Въехали в лагерь из пяти палаток к вечерним сумеркам. Было тихо, караул на меже зажигал фонари. И с одной и с другой стороны тянулась бугристая, необработанная земля, заросшая ивой и рябиной. Дальше проглядывали дома.
Господин Некис оказался крепко сбитым воином, невысоким, бритым, угрюмым. Приказ титора его обрадовал.
– Наконец-то! – сказал он, сворачивая бумагу. – Значит, неделя.
Господин Некис заходил по командирской палатке, ловко уворачиваясь головой от висящих на крюках масляных светильников.
– Была б моя воля, всех этих придурков я бы перевешал, – сказал он. – Висели б рядышком, через одного. Башквиц, Руж. Башквиц, Руж. И в глотку вцепиться некому, и другим придуркам великовозрастным учение.
– Что? – спросила Эльга.
Идея вдруг сверкнула в ее голове.
– Я говорю, – ухмыльнулся воин, – что у вас неделя, госпожа мастер. Но на самом деле – шесть дней, потому что мы еще должны вернуться в Салланцу.
– Да, я…
Эльга замолчала, соображая.
– Господин Некис, – сказала она, – у вас есть доски?
– Доски? – переспросил господин Некис. – Вы хотите разделить местечки забором? Это бесполезно. Здесь и каменной стены недостаточно.
– Так они есть?
Лицо воина посерьезнело.
– Сколько вам нужно, госпожа мастер?
– Мне нужен участок забора из тридцати, но лучше сорока досок, липовых или березовых, сколотить, вкопать, пригнать плотно, без щелей.
Господин Некис кивнул.
– Думаю, завтра к полудню сделаем.
– Поперек межи, – сказала Эльга.
– Поперек?
– Да.
Если господин Некис и счел это придурью, то промолчал.
– Что еще?
– Палатку для меня.
– Через полчаса поставят.
– И после того как забор будет готов, необходимо собрать у него Башквицев и Ружей.
– Вместе?
В голосе господина Некиса прозвучал скепсис.
– Хорошо, сначала одних, – согласилась Эльга. – Но мне нужны по возможности и женщины, и дети. Не только мужчины.
– Старики?
– Да.
– Не знаю, что вы задумали, но пусть так. Сделаем.
– И еще мне нужны листья.
– Какие?
– Все, что здесь растет. Много. Я потом выберу.
Господин Некис набычился.
– Думаете, мои воины будут таскаться по лесам и обдирать ветки?
– Я думала, вы прикажете это Башквицам и Ружам.
– А, в этом смысле. – Воин пошевелил челюстью и кивнул. – Хорошо. Скажу, что это условие для того, чтобы мой отряд убрался отсюда. – Он хмыкнул. – Я не я буду, если завтра к вечеру они не соберут вам гору листьев высотой с палаточный флагшток. Смешно, мы-то и так и так уйдем.
– Я постараюсь…
– Госпожа мастер, – перебил господин Некис, стукнув ладонью по столу. – Вы еще очень молоды. Наверное, при том, что у вас печать на запястье, вы мало что видели на свете. Поймите, когда у человека одно на уме…
– Я знаю.
– Все равно. У них вражда старинная. У Башквицев кувшин разбился – непременно Ружи виноваты. У Ружей ребенок с лавки упал – Башквицы постарались. Их здесь ни слова, ни ваши листья не успокоят. Рецепт один: самых тупых – в тюрьму в Салланце, а тех, кто друг друга резать начнет, – вешать.
Господин Некис посмотрел Эльге в глаза и повторил:
– Вешать. Я уж нагляделся.
Эльга мотнула головой.
– Я все же попробую.
– Воля ваша. Посидите здесь пока, я распоряжусь.
Воин вышел из палатки, оставив Эльгу одну.
Она поежилась. У нее создалось впечатление о господине Некисе как о человеке холодном, резком. Как он сразу – вешать!
Это все потому, что он из засохшей горечавки и шиповника и весь в иголках. Прямой как сосна. Твердый. Сердце – колючий орех. Ничего, кроме службы. Ни семьи, ни случайных детей на стороне. Бедный, – пожалела его Эльга. Ему бы мальва не помешала. Или яблоневый лист. Смягчил бы.
– Пек! Расмус! Хорум! – услышала она господина Некиса.
Затем голос отдалился, и разобрать его стало невозможно.
Кто-то прошел мимо палатки. Заржала лошадь. Плеснула вода. Кто-то громко спросил у кого-то суровую нить. Застучал топор.
Ах, сейчас бы уже начать!
Эльга зажмурилась. Как набивать? Через одного? Или разом – сначала Башквицев, потом Ружей? Шесть дней, нет, даже пять останется… Если завтра до полудня – забор, листья. Там местечко, здесь местечко. Хватит ли времени? Еще пальцы…
Она сложила ладони на коленях, слушала, как легкие покалывания возникают от запястья к ладони, пробегают по фалангам к кончикам ногтей. Ну, не так уж и страшно, в сущности, разработаются.
– Госпожа мастер, – полог палатки откинулся, господин Некис шагнул внутрь, – ваш извозчик, он вам нужен? Я не могу держать фургон на территории лагеря.
– Его надо разгрузить, – сказала Эльга. – Там одеяла, одежда.
– Хорошо, но самому ему лучше ждать вас в Салланце.
– Я поняла.
В темноте вечера светила короткая цепочка фонарей. Через узкие канавки были переброшены мостки. В отдалении горел костер, освещая смотровую шигу. Фургон казался светлой глыбой, выросшей у частокола.
– Дядя Сарви.
Прикорнувший на передке Сарвиссиан встрепенулся.
– Да, я здесь.
– Мы сейчас выгрузим все необходимое, а потом вы отправитесь в Салланцу, – сказала Эльга, заползая во тьму повозки.
– Далеко.
– Ни в Ружине, ни в Яблонце останавливаться не советую, – сказал господин Некис. – Сами понимаете, вас здесь уже приметили.
– Сожгут?
– В дома не пустят. Могут оси подпилить.
– А ближе ничего нету? – хмурясь, спросил Сарвиссиан.
– В часе на север Песья Голова, но это дикарское село.
– Видел я этих дикарей, такие же люди. Только мясо сырком едят.
– Ну, как знаете.
Эльга вслепую размела сено.
– Дядя Сарви, я вам доски оставлю пока.
– Оставляй.
Эльга принялась выгребать корзины и вещи. Она выкладывала их на задний борт фургона, и они пропадали, подхваченные крепкими руками.
– В новую палатку, – распоряжался господин Некис. – Все несем туда.
Кто-то из воинов зажег фонарь.
Одна корзина и сверток нехорошо припахивали, и Эльга отставила их в сторону. Присев, собрала горку раскатившихся клубней.
– Господин Некис, – сказала она, – у меня здесь клубни и тыквы.
– Тоже в палатку?
– Нет. Их можно в общий котел?
– Конечно. Сист, – скомандовал господин Некис.
Один из воинов поднес и расправил прямоугольник ткани. Розоватые клубни окунались в него, словно тонули. Тыквы Эльга оставила напоследок. Они были приятно-тяжелые, с ними можно было не углядеть и вывалиться самой.
Плюх!
– Здесь еще еда порченая.
– Там вот, за будкой для помывки, – указал господин Некис на прореху в ряде фонарей, – у нас есть отхожее место.
– Я отнесу, – сказал Сарвиссиан, подхватывая корзинку в руку, а сверток под мышку. Вздохнул. – Только надо было Ильме оставить. У нее не испортилось бы.
– Хорум, проводи, – распорядился господин Некис.
Молчаливая тень в коротком плаще шагнула в сторону, увлекая Сарвиссиана с пахучим грузом во тьму.
– Все, – сказала Эльга, спрыгнув на землю.
Пойманный за лямку сак, шурша, перевалился через борт.
– Ого, – оценил размеры господин Некис. – Это все ваши лиственные запасы?
– Да.
Эльга зашагала за ним к своему новому месту обитания. Листья возбужденно шептались, потрескивали и похрустывали.
– И вам нужно еще?
– Да. Вы сможете сколотить для того, что соберут, закрытую с трех сторон беседку? Напротив забора, шагах в десяти?
– Конечно. Осторожней.
Господин Некис придержал Эльгу за локоть, помогая пройти по мосткам. Серым пятном вылепилась матерчатая стенка, на низком шесте качнулся фонарь с тусклым огоньком внутри.
– Сюда.
Сдвинулся, хлопнул палаточный полог. Эльга шагнула во тьму.
– Сейчас.
Господин Некис пропал и появился со свечой. Пространство палатки осветилось, проступили земляной пол, сложенные у дальней стенки вещи, шкуры, а также накидка и одеяло, расправленные в спальное место у входа справа. Столб в центре подпирал провисающий потолок.
– Ну, вот так.
Господин Некис установил свечу на железной тарелке, прикрепленной на столбе.
– Мне нравится, – улыбнулась Эльга.
Она отпустила сак, и тот оплыл у стенки, заняв едва ли не четверть палатки.
– Прошу прощения, госпожа мастер, – сказал, потоптавшись, господин Некис, – но условия походные. Завтра сколотим вам лежанку.
– Забор. Лежанки не надо.
– Хорошо.
Господин Некис обвел палатку внимательным взглядом. Затем серые глаза его остановились на Эльге.
– Вы точно сможете их примирить? – спросил он.
– Не знаю, – сказала Эльга. – Я попробую.
Воин чуть заметно кивнул, зевнул во весь рот.
– Поскорее бы из этой дыры. Добрых снов, госпожа мастер.
Он вышел из палатки, заставив затрепетать пламя свечи.
– И вам, господин Некис, – сказала Эльга тихо.
Она расправила накидку, легла, не раздеваясь, подтянула одеяло к подбородку. Снаружи кто-то кого-то окликнул, похлопывала, шуршала ткань, свеча то горела ровно, то мерцала, заставляя плясать тень от столба.
Листья в саке, вновь слышимые, вновь различимые, принялись рассказывать ей историю сотворения мира из семечка. Семечко плыло в пустоте, в темноте, спящее, объятое холодом, шептали они, пока его не обогрел свет солнца. Тогда оно выпустило корешок. Казалось бы, много ли пользы в корешке, если вокруг тебя ничего нет?
Но ведь корешок – это уже что-то.
Он разделился на мелкие волоски, и темнота задержалась между ними, затвердела, сделалась землей. Значит, можно было расти дальше.
Через какое-то время, достаточное, чтобы накопить силы, семечко треснуло и выпустило слабый, бледный росток. Свет согрел его, а тьма, усыхая, поделилась влагой. Первый лист развернулся в целый мир, и этот мир ожил и был прекрасен.
Росток потянулся к солнцу, и на его стебле появились ветви. Раздвигая пустоту, они тоже одевались листьями, их становилось все больше, а пустоты все меньше. Стебель креп и превращался в ствол, ветви прорастали в стороны, далеко раскидывая листья-миры. И жизнь, возникающая в каждом, была плоть от плоти изначального ростка.
Разве? – засыпая, усомнилась Эльга.
Ты же сама видишь, сказали листья, все состоит из нас, стоит тебе посмотреть чуть наискось… Нет, это другое, сказала Эльга. Ну и не верь, обиделись листья. Мы – просто посланники, просто наблюдатели. Мы есть везде.
Стаскивая с себя платье, девушка перебрала ногами и перевернулась на другой бок. Ну, разговорились.

Утром ее разбудил звонкий рожок побудки.
Ветер принес голос господина Некиса и запах пригорелой каши.
– Скоро… по приказу господина титора… но пока…
Ёрпыль-гон!
Эльга закуталась в одеяло, накрылась с головой. Как же сладко спалось! Она росла листиком на древе миров, покачивалась, шелестела вместе с остальными. Но нет – ту-ру-ру! Как будто без ту-ру-ру нельзя было обойтись. Вот как станет она грандалем, сразу забудете, как будить уставшего мастера…
Эльга успела даже вновь задремать, но тут затюкали топоры, зафыркали лошади, взвизгнула пила. Мимо палатки затопали то в одну, то в другую сторону, причем громко, неприличными словами описывая предстоящую работу.
– Забор, так-растак… Сначала напили, так-растак…
– Поперек, растак-так!
– Я так понимаю, так-растак, это решение мастера.
– Девчонка, растак-так, сопля…
Эльга мысленно зарычала.
Буду грандалем, рты сквернословцам листьями набью! С каждым грязным словом будут одуванчики сплевывать, так-растак!
Словно ощутив настроение мастера, топот неожиданно прекратился и голоса стихли. Зато от равномерных ударов в отдалении завздрагивала земля. Эльга села и застонала от того, что все тело немедленно заныло.
– Госпожа мастер.
Господин Некис тут как тут постучал в шест у входа в палатку.
– Да? – Чувствуя себя совсем разбитой, Эльга натянула одеяло на плечи.
– Я войду?
Господин Некис шагнул внутрь. Был он в синих штанах, заправленных в сапоги, и в черно-красном горжете поверх белой рубашки, короткий клинок висел в кожаных ножнах – у левого бедра.
– Я пришел сказать, – наклонил голову он, пряча глаза от, видимо, смущающей его картины, – что вместо беседки я решил поставить еще одну палатку.
– Хорошо, – сказала Эльга.
– Листья уже несут. Правда, ругаются, говорят, что не слышали более мудреного приказания. Я сказал им про неделю.
Эльга клюнула носом.
– Всем?
– И Башквицам, и Ружам. Радость была на удивление совместной.
– Пусть.
Эльга встряхнулась, потерла лицо ладонями.
– Здесь есть где умыться?
– Вам принесут сюда, госпожа мастер. Так будет лучше.
– Хорошо.
– Завтрак вам тоже принесут сюда.
– Я не голодна, – сказала Эльга.
– Вы что, листьями питаетесь? – спросил господин Некис. – Ваш извозчик предупредил меня насчет того, что вы за своим мастерством совсем забываете о еде. Поэтому без завтрака я вас к забору не выпущу. Тем более что он еще не готов.
– А что на завтрак?
– Каша. Не чуете? Чудно пахнет.
– Несите, – вздохнула Эльга.
– Тяжело с вами, – сказал в ответ господин Некис. – Там, в уголке, дерн срезан, занавесите чем-нибудь, вымоетесь.
– Я поняла.
– Вода холодная. Подогреть негде.
Господин Некис посмотрел на Эльгу, подтянувшую колени к подбородку, качнул бритой головой, словно не ожидая ничего хорошего, и вышел.
– Сист! – раздался его голос. – Воды госпоже мастеру!
Что ему ответил невидимый Сист, Эльга не расслышала. Должно быть, что уже несет. Она вскочила с накидки в одной рубашке.
– Ай.
В поясницу выстрелило, и Эльга, согнувшись и потирая больное место, заковыляла по палатке. Вот же! Как старуха. Она подобрала платье, встряхнула. С подарка господина титора посыпалась земля. Это в стирку. Ладно, было где-то платье поплоше.
Присев, Эльга закопалась в большой корзине, в белье, купленном еще в Гуммине.
– Госпожа мастер!
Сист, плотный, высокий воин лет семнадцати, влез в палатку с бадьей, даже не постучав. Да и как ему постучать, если руки заняты? Но хоть топнул бы ногой, что ли. Эльга взвизгнула, закрываясь выхваченной из корзины юбкой.
– Я это…
Сист густо покраснел, таращась на оголенную лодыжку.
– Я вам воды…
Он наконец сообразил, куда пялится, зажмурился и резко развернулся, выплеснув чуть ли не половину бадьи на стену палатки.
– Стоять! – крикнула Эльга.
– Стою.
Сист застыл спиной к девушке, держа бадью на руках.
– Повернись, – сказала Эльга, сдернув с земли накидку.
– Вы меня теперь в лист превратите? – дрожащим голосом спросил Сист, не торопясь следовать приказанию. – Я, честное слово, ничего не видел.
– В гусеницу.
– Как в гусеницу? Вы же мастер листьев.
– А превращу в гусеницу.
– Не надо.
– Повернись.
– Я, честное слово…
– Повернись, – сказала Эльга, перетягивая накидку пояском.
Сист тяжело переступил ногами. Глаза он благоразумно закрыл. Затаил дыхание. Эльге сделалось смешно.
– Сист, с тангарийцами ты так же будешь драться?
– Как?
– Зажмурившись. К выемке бадью отнеси.
Отворачивая голову от Эльги, Сист протопал мимо столба. Наклонившись, он опустил бадью на срезанный и уложенный квадратом дерн.
– Вот, госпожа мастер.
– Можешь идти.
– Да, госпожа мастер.
Сист, сложенный из трепещущих осиновых листьев, боком выскользнул из палатки. Хлопнула ткань. Земля все подрагивала – вкапывали столбы забора.

Вода оказалась все же слишком холодна, и Эльга смалодушничала – смочила полотенце и наскоро обтерла им руки, грудь, шею. Постукивая зубами, переоделась за повешенной на крючки накидкой, затянула ленты, повязала платок. Интересно, подумала она, можно ли сделать такой букет, который бы воду нагревал или комнату отапливал почище печки? Листья, пожалуй, выгорят в мгновение ока, но попробовать…
Впрочем, нет, нет, оборвала мысль Эльга. Сначала Башквицы и Ружи.
Завтрак ей принес уже другой воин, не Сист. Видимо, предупрежденный приятелем, он заранее объявил о своем приближении.
– Госпожа мастер, это Хеврос, я с кашей.
Тень храбреца просвечивала сквозь ткань палатки. Был он яблоня, ива и вьюнок. Мягкий, гибкий. Пронырливый. Предусмотрительный.
– Входи, – сказала Эльга, усаживаясь у столба.
– Точно можно?
– Можно.
Вместе с солнечными лучами Хеврос осторожно просунул кудлатую голову.
– Долгой жизни, госпожа мастер. – Он поставил на землю рядом с девушкой котелок и кружку. – Каша. Вода. Завтрак.
– Как там Сист? – спросила Эльга.
– Хорошо.
– Не превратился в гусеницу?
Хеврос побледнел.
– Н-нет.
– Скажи ему, что может не беспокоиться. – Эльга отпила из кружки. – Я передумала.
– Да, госпожа мастер.
Хеврос исчез, был и – нету.
Каша была горячей и вкусной, в нее намешали не только просо, но и тыкву, и кусочки куриного мяса. Эльга неожиданно для себя чуть не выскоблила горшок, водя ложкой по его стенкам и собирая прилипшие остатки.
Ознобный холод ушел, стало тепло. По телу расползлась сонная вялость, так бы склонить голову, свернуться калачиком…
Ну, совсем! Так мастерство все проспишь!
Эльга вскочила на ноги, лямку сака повесила на плечо, потянула за собой лиственное богатство. Вперед, госпожа мастер!
Полы палатки неохотно выпустили ее наружу, сак пришлось перекинуть так, что часть его нависла над головой и она действительно стала похожа на южную паву, у которой целая изба, говорят, бывает накручена на голове.
Листья шелестели в уши.
Эльга прошла по мосткам, двинулась на звуки пилы и топоров. Воины оглядывались на нее. Раздетые до торса, в синих штанах, они прерывали борьбу или бои на деревянных мечах и смотрели на нее как на диковину.
– Госпожа мастер.
Те, что поближе, сгибались в поклонах.
Остроконечный верх палатки серел впереди, граничная межа изгибалась правее, вокруг было зелено, невидимый, шумел ручей.
Местность, отнесенная к Яблонцам, малой частью все же была распахана, коричневый язык пашни тянулся по склону, уступом спускаясь к рябиннику и меже, а вот владения Ружина, как и виделось изначально, представляли собой густые заросли.
Там, где сейчас стояла палатка для листьев, был ровный, разъезженный участок. Колеи шли и от Яблонца, и от Ружина. Видимо, на этом месте раньше происходила торговля или обмен. Но возможно, подумала Эльга, что молодые Ружи здесь на кулаках выясняли отношения с молодыми Башквицами.
Или наоборот.
От забора пока имелись лишь два угловых столба. Третий, срединный, вгонял в яму деревянным молотом сам распаренный, потный, снявший горжет и рубашку господин Некис.
Бумм! Бумм!
Мышцы перекатывались по мускулистому телу, булыжниками вспухали на плечах и предплечьях, делили спину надвое. Молот взмывал к выглядывающему из-за холмов солнцу. Опускался.
Бумм!
– Хэкк! – коротко выдыхал господин Некис.
Вздрагивала земля. Сменщик господина Некиса, рыжеволосый крупный парень, лениво наблюдал с чурбака за тем, как столб медленно приближается по высоте к собратьям. Руки его устало скрещивались между колен.
Поодаль в три пилы пилили на доски установленные на «рога» бревна, сыпались рыжие опилки. Под присмотром двух воинов мальчишки и девчонки от семи до двенадцати лет охапками таскали листья с телег, застывших по разные стороны межи. Слева – Башквицы. Справа – Ружи.
Воины внимательно следили, чтобы дети не сцепились. Впрочем, это не мешало малолетним задирам переругиваться.
– Ружи – придурки!
– Башквицы – воры!
– Только встретьтесь нам.
– А вы – нам.
– Дурачье!
– Слабо вечером к Соеме прийти?
– Да вы честно драться не умеете!
Девочки показывали языки, мальчишки корчили рожи и исподтишка грозили кулаками. Шелестели листья. Эльга заглянула в палатку – две темно-зеленые кучи, вырастая из общего основания, поднимались на уровень ее груди.
Надергали, конечно, как попало. Осина, рябина, молодой дуб, смородина. Часть листьев измята, часть оборвана по-живому. Впрочем, Эльга на другое и не рассчитывала. Потому и запросила побольше.
Она опустила сак.
– А вы мастер, госпожа? – спросила девочка лет семи, остановившись рядом.
Темненькая, кареглазая, она несмело улыбнулась. Зубов во рту недоставало.
– На печать ее посмотри, – громко сказал мальчик, скинувший ворох листьев в свою кучу. – Все Башквицы – тупицы!
– Сам дурак! – крикнула девочка, убегая к телеге. – Все Ружи – дураки!
– Беги-беги.
Эльга, вздохнув, пошла за девочкой. У телеги ее встретил настороженный бородач, снял шапку.
– Госпожа мастер.
Дети спрятались за колесом.
– Долгой жизни. Как зовут? – спросила Эльга.
– Осип, – сказал бородач, – Осип Башквиц.
Крупные губы, крупный нос, густые брови. Лоб со складкой. Осина, лещина, чертополох. Во всем любит порядок, основательный, строгий.
– Мне нужно еще полтелеги листьев, Осип, – сказала Эльга. – Сколько в Яблонце живет людей?
– Так за четыре десятка. Может, пять, если со старухами считать.
– Тогда вези старух. И детей. И еще, кого сможешь. Человек двадцать.
– Так все в поле да на огородах, госпожа мастер.
– Собирай, Осип. Это вам нужно.
Губы Башквица тронула улыбка.
– Мне?
– Всему Яблонцу, – сказала Эльга. – Или я с Ружами договорюсь. Кому лучше будет?
Бородач нахмурился.
– Что ж, мы приедем, госпожа мастер.
– После полудня.
– Хорошо. – Осип Башквиц прищурился. – А что делать-то?
– Стоять, – ответила Эльга.
Она вернулась к палатке, а затем, провожаемая взглядом господина Некиса, направилась к телеге Ружей. Бумканье кувалды прекратилось. Влажная земля чавкала под башмаками, подол платья приходилось поддергивать вверх.
– Долгой жизни, – поздоровалась она с рябым длиннолицым мужчиной лет тридцати в коричневой свитке.
– Долгой, – ответил тот, помедлив. – К Башквицам ходили?
– Ходила.
– А к нам че?
В голосе его проскользнул вызов.
– И к вам пришла.
– А эти че, отказали?
Эльгу такой разговор не устраивал.
– Может, скажете, как вас зовут? – спросила она.
Мужчина раздумчиво пошевелил лицом, но промолчал. В пустую телегу за его спиной тихо забрались дети.
– Значит, мне с Башквицами работать? – спросила Эльга. – Что ж, так даже лучше.
Мужчина скрипнул зубами.
– Ристак, – сказал он, глядя на Эльгу светло-зелеными глазами. – Меня зовут Ристак Руж.
Руж.
Он был та же осина, тот же чертополох. Вместо лещины – каймой – тополиные листья. Разницы, впрочем, было мало. Откуда, спрашивается, такая вражда, алым всполохом, лисьим хвостом, нитями через межу?
Волосы рыжеватые, на щеке – царапина. А характер – вредный, едкий, обидчивый.
– В конце, наверное, стоит добавить «госпожа мастер», – сказала Эльга, удивляясь самой себе.
– Госпожа мастер, – с неохотой повторил Ристак.
– А я – мастер Галкава. Сейчас мне нужны еще полтелеги листьев, а завтра после полудня я жду Ружей сюда.
– Всех?
– Двадцати человек хватит.
– А Башквицы?
– Что – Башквицы?
– Им чего?
– А то же самое, но сегодня.
Ристак Руж качнул головой. Помолчал, затем кивнул.
– Хорошо… госпожа мастер. Ну что, братцы? – обернулся он к детям, мгновенно веселея. – Отвезем госпоже мастеру еще листьев?
– Да-а!
Дети закричали и запрыгали.
– Ну-ка, тихо! – прикрикнул на них Ристак. – Телегу опрокинете.
У палатки застучали молотки. Тук-тук-тук. Пальцы дернулись, подхватили ритм, принялись вязать воздух. Им дай дерево и листьев, они бы – ух! Там Башквицы, здесь Ружи, там осина, здесь осина. Если все удастся…
Эльга мотнула головой. Рано, рано шелестеть. Что там, как там, разберемся позже. Наброском узор плыл под веками, неуверенный, громоздкий, затененный лишними деталями. Детей понизу, стариков поверху.
Нет, потом.
– Госпожа мастер.
Господин Некис позвал ее, встав у крайнего левого столба. Два крепких горбыля, утопленные в выемках заподлицо, уже связывали столбы где-то на ладонь от земли и на уровне его живота. Последний, третий, горбыль споро прибивали гвоздями на уровне носа.
Тук-тук-тук.
– Так нормально? – спросил господин Некис.
– Еще не знаю, – сказала Эльга.
Принесли толстую оструганную доску. Приложили. Эльга коснулась ее ладонью. Дерево оказалось колючее, недовольное тем, как с ним обошелся грубый инструмент.
– Погодите, еще несут.
Господин Некис оттянул девушку в сторону, давая воинам примерить еще одну доску. Гвоздь вверху, гвоздь в центре.
– На мой взгляд, хорошо, – сказал он.
– Мне нужно плотно, – сказала Эльга.
– Будет плотно.
Эльга оглянулась.
– Еще мне будут нужны скамьи для Башквицев и Ружей. Слева и справа от забора, чуть дальше и наискось, чтобы я могла видеть их, пока набиваю букет.
Господин Некис сделал три шага в сторону, провел носком сапога черту по примятой траве.
– Здесь?
– Примерно, да.
– Не близко?
– Нет, в самый раз.
– Я надеюсь, вы знаете, что делаете.
Эльга чуть шевельнула плечами.
– Кажется, знаю.
Господин Некис недоверчиво качнул головой, отступил, развернулся, подозвал одного из воинов, и они ушли за палатку, что-то неслышно обсуждая. В стороне вновь затюкали топорики, взвизгнула, въедаясь в древесину, одна пила, вступила вторая, принесенные доски, желтые, подтекающие смолой, так и остались висеть, наживленные на поперечины.
Эльга подкатила чурбачок.
Время вдруг потеряло для нее значение, пропали куда-то небо, солнце, земля под ногами, люди и звуки. Остались только столбы и горбыли, набитые между ними. Эльге было не важно, что забор не окончен. Мысленно она видела его весь, чуть скачущий по высоте, но без зазоров, крепкое, основательное сооружение.
Слева – Башквицы. Справа – Ружи.
Пальцы, участвуя в процессе, сновали по воздуху. Интересный будет узор! Необычный. Листья к листьям, Башквицы к Ружам.
Букет вставал в осиновых переливах, клен, рябина, ромашка, чертополох этот, наверное, стоит спрятать, подрезать, слишком его много, мешает, но аккуратно, вторым, нет, даже третьим слоем протянуть связь от одних к другим, и обратную…
– Госпожа мастер.
Ее тронули за плечо, и только тогда Эльга выплыла из узорного лиственного хоровода, подняла голову на сложенного из топорщащихся сосновых иголок господина Некиса. Губы господина Некиса были два узких листка. Они смешно двигались.
– Что? – спросила Эльга, уловив, что господин Некис что-то от нее хочет.
– …я говорю, полдень, – прорезался звук.
– Полдень?
– Полдень, госпожа мастер.
Солнце стояло не над головой, ниже, но все равно достаточно высоко. Забор был сбит на две трети, не хватало четырех, может, пяти широких досок справа. Лиственные горы за спиной подросли. Ни телег, ни детей. Слева от забора белели свежие лавки, одна поближе, другая – подальше. Как она и просила – наискосок.
Казалось бы, на мгновение поиграла узорами.
– Волшебство, – прошептала Эльга.
– Что? – наклонился господин Некис.
Эльга подала руку.
– Помогите.
– Конечно.
Господин Некис поймал ее ладонь, потянул на себя.
– Ох, ёрпыль-гон!
– Больно?
– Ага, все затекло.
Эльга поднялась с чурбачка, выпрямилась и с поддержкой господина Некиса сделала круг по пятачку земли между палаткой и забором. Шаг, еще шаг, еще – и вот уже ноги не кажутся чужими, кое-как прибитыми деревяшками, спина сгибается и разгибается без ощущения, что это скрипучая, похожая на шигу конструкция, а невидимый зверь, вцепившийся в шейные позвонки, разжимает наконец челюсти.
Хорошо, ёрпыль-гон.
К забору во время этой прогулки приладили еще две доски. Один из воинов в два приема стесал топором неровность, проверил ладонью.
– Вы сейчас будете работать? – участливо спросил господин Некис.
– Как Башквицы подойдут, – ответила Эльга.
– Тогда прошу прогуляться со мной, госпожа мастер.
– Куда?
– К моей палатке.
– Зачем?
– Пообедать.
– Вы серьезно? А Башквицы?
Эльга попыталась освободить ладонь, но господин Некис лишь улыбнулся, держал крепко, большой палец фиксировал запястье.
– Я боюсь, – сказал он, – что вы забудете поесть. Я видел таких, как вы, молодых мастеров. Будто не из этой жизни, а сразу с неба, из-под начала Кияна-копейщика. Все они были худые. Знаете почему?
– Нет, – сказала Эльга.
– Мастерство ело их. А они – нет.
– Хорошо, – вздохнула Эльга, – вы правы. Просто мастерство, оно же не спрашивает, голоден ты или нет. Оно владеет.
– У меня брат такой, – сказал господин Некис. – Младший.
Они дошли до командирской палатки.
Здесь суетился знакомый воин. На покрытый плащом походный столик Сист выкладывал хлеб и луковицы, лил из котелка в миску густую мясную похлебку. Увидев Эльгу, он покраснел и замер.
– Сист, – сказал господин Некис, – хватит тренировать дыхание. Госпожа мастер будет обедать со мной. Ей нужны стул и вторая миска.
– Сейчас.
Сист рванул прочь. Вернулся, торопливо поклонился, выставил на стол кувшин с водой и прихватил котелок. Господин Некис с интересом посмотрел ему вслед.
– Кажется, он влюбился, госпожа мастер.
– В кого? – спросила Эльга.
– В вас. Разве это невозможно? Прошу прощения.
Господин Некис скрылся в палатке и скоро вернулся в чистой рубашке, с перевязью через плечо. Эльгу он застал задумчиво отщипывающей кусочки хлеба от большого ломтя.
– Сист меня боится, вот и все, – сказала она. – У любви другой букет, яркий.
– Не буду спорить, – наклонил голову господин Некис. – Хотя от такой характеристики моего подчиненного я далеко не в восторге.
– Он исправится, – улыбнулась Эльга.
Господин Некис взял в руку ложку.
– Это почему?
– Он внутри не только осина, но еще дуб и ольха.
Господин Некис хмыкнул.
– Конечно. Это все объясняет.
– Он вас обязательно удивит.
– Сист? – Господин Некис рассмеялся. – Возможно. Во всяком случае, мне хотелось бы надеяться. Пока он лучше управляется с посудой, чем с клинком.
Он склонился над миской.
Сист подоспел, едва Эльга расправилась с половиной ломтя, поставил стул сбоку, брякнул котелком, нацедил похлебки.
– Доброй еды, госпожа мастер.
– Долгой жизни, Сист.
Есть не хотелось, узор танцевал перед глазами, куда ни посмотришь, за что ни возьмешься – листья, листья, листья. Одни глядят исподлобья, как ершистый Ристак Руж, другие хмурятся, мнутся складкой, напоминая брови Осипа Башквица. Третьи и вовсе похожи на господина Некиса – твердо стоят разделительным строем. Некуда от них деться.
Эльга поводила ложкой.
Волокнистое мясо, поднявшееся со дна миски, походило еще на одно лицо. Крохотная травинка – один глаз, пустота – другой.
– Честно, я отошлю Башквицев назад, если вы не поедите, – сказал господин Некис. К губе у него прилип тонкий капустный лоскуток. – Я не шучу.
– Вы слышали когда-нибудь о мастере смерти? – спросила Эльга.
– А есть такой?
Эльга пожала плечами.
– Не знаю. Кажется, есть.
– Это вы ошибаетесь, госпожа мастер, – уверенно сказал господин Некис, сплюнув в ладонь то ли осколок кости, то ли твердый черенок. – Если мы говорим про мастеров, то, скорее всего, это просто великолепный мастер боя. Тот, что может убить противника с одного точного удара клинком, кулаком или просто коснувшись пальцем жилы на шее или особой точки между ребрами. Такие мне встречались. Возможно, ему поэтому и дали такое серьезное прозвище. Не удивлюсь, нет. Но некоторые глупцы, могу вам сказать, называют себя еще хлеще. Сокрушителями черепов, например. Костоломами. Вершителями. Кромсателями. Я встречал даже одного Великого Пронзателя. И все они были молоды и пьяны от первых успехов на дороге своего мастерства. Так что вы ешьте, ешьте.
Эльга кивнула.
– Я просто…
– Не важно, каков он, – сказал господин Некис. – Все дело в том, какие мы. Даже если ваш мастер смерти действительно страшен, разве это повод, чтобы бросить мне как воину защищать свой Край? Думаю, нет.
– Простите, – сказала Эльга.
Ей удалось затолкать в себя три или даже четыре ложки похлебки, сгинул, размылся, частично был съеден букет из мясных волокон, миска обнажила выщербленные стенки. Дно, конечно, не показалось, но господин Некис, кажется, удовлетворился и этим.
– Уфф!
Запрокинув голову, он по-местечковому выпил остатки своей похлебки и шумно выдохнул. У Эльги хватило сил лишь еще на одну ложку.
Порыв ветра принес сердитый лиственный шелест от забора, от лавок, от палатки. Ждут, ждут. Все собрались и ждут.
– Господин Некис, – решилась Эльга, – я, наверное, все. Мне бы сейчас обратно.
– А курица, жаренная в клубнях?
– Я не осилю.
– Нет, чтоб постараться. Неужели мне придется воевать с курицей за двоих? – Господин Некис посмотрел на Эльгу с легкой обидой и вздохнул. – Идите, госпожа мастер. Я же вижу, у вас одни листья в голове.
Эльга обрадованно соскочила со стула.
– Долгой жизни. Ой, доброй еды.
– Я приду посмотреть.
– Сколько угодно!
Солнце светило в глаза, ветер играл подолом. Башквицы толпились у приготовленных для них скамеек. Были там пять старух в платках, в широких, подвязанных на груди, расшитых малахаях; два старика в кургузых шеругах с рукавами и теплых штанах; два брата-близнеца лет семнадцати в простеньких свитках, с едва пробившимися темными усиками над верхней губой, глаза расставлены широко и бессмысленно поблескивают, как серые стекляшки; и были трое мужчин, основательных, бородатых, в свитках побогаче, раскрашенных на груди, головой у которых выступал знакомый извозчик Осип Башквиц.
Дети поодаль, кажется, те же, что носили листья, тормошили рябину и плевались из трубок диким горохом.
– Наконец-то!
Осип Башквиц, раздраженно кривясь, шагнул к девушке.
– Мы уже хотели уезжать, – сказал он, утирая шею свернутой в кулаке шапкой.
– Простите, – сказала Эльга.
– Чего теперь?
– Мне нужно, чтобы старшие сели первым рядом, вы – за ними, а на самую высокую лавку встали дети.
Ни один мускул не дрогнул на лице Осипа Башквица. Какая ни есть фантазия у госпожи мастера, а можно потерпеть, наверное, подумалось ему. Сколько тех дней осталось? Семь? Шесть? Можно, можно потерпеть.
– И долго нам так? – спросил он.
– До темноты.
– Дети не выстоят.
– Я начну букет с них, так что их можно будет отпустить раньше.
– Ясно. – Осип посмотрел на забор. – А это для чего?
– На этом я буду рисовать, – сказала Эльга.
– Нас?
– Вас.
– А Ружей?
– Их – с другого конца.
Осип Башквиц пошевелил челюстью.
– Как межа будет?
– Увидите.
Бородач фыркнул.
– Чего я в Ружах не видел? Кишок разве что.
Развернувшись, он шагнул к своим, рассыпая огненный ворох краснолистой ненависти к жителям соседнего местечка. Эльга не слышала, что он говорил, – в палатке с листьями она набивала сак, который, пожалуй, и вытащить наружу, чтобы не обрушить саму палатку, уже не представлялось возможным.
Листья в кучах шуршали, ластились, норовили коснуться пальцев. Предвкушали. Мастер, мастер, возьмите нас! – шелестели они. И нас! Мы ляжем без изъяна, мы умеем. Мы в такой узор сложимся – ахнете. Все ахнут!
Их потаенное, сладкое ожидание передалось Эльге.
Букет развернулся перед глазами – хоть лови из воздуха и тут же переноси на доску. Удивительная получится работа!
У готового забора – караулом – стоял воин. Еще один, на всякий случай, держался рядом с Башквицами, чтобы, видимо, пресечь любое покушение на Эльгу или на Ружей, если они здесь окажутся. Он упражнялся с мечом, выбивая из поставленной торчком колоды глухие звуки и желтую щепу.
Эльга вытянула сак и протащила его к забору.
Башквицы уже расселись. Осип расположился в самом центре. Дети при появлении мастера по негромкому окрику мгновенно взлетели на лавку, будто птицы на жердочку.
Эльга встала перед ними.
Она смотрела и видела строгие и не очень узоры из листьев осины и рябины, глубже – лещина и чертополох, оттенками – клен, ромашка, малина, где-то немного дуба, чуть-чуть чарника и ольхи, вяз, горечавка, слива.
Ах, как много всего! Замечай, разгадывай, что к чему, где злость, где радость, где скрывается давняя любовь, а в ком изо дня в день дышит зависть. Пальцы так и тянутся раздвинуть, поправить, изменить неровный завиток.
Эльга моргнула, когда все листья вкупе зашумели, зашевелились, заговорили разом. Сердито, обидчиво.
– Госпожа мастер, вы так перед нами стоять и будете?
– Гляделки, смотри, выпучила.
– Так и до темноты переглядываться можно.
– Да уж, мастер.
Оказалось, опять из времени выпала.
– Простите.
Эльга отступила к забору, раздернула у сака горловину, из которой темно-зеленой волной тут же выхлестнули листья. Оглянулась.
Башквицы смотрели на нее. Пять или шесть воинов смотрели на нее. Из-за дальней палатки в половину лица выглядывал Сист. Солнце ярко щурилось с неба, оценивая. Мастер или не мастер? Может, все та же глупая девчонка?
Эльга вобрала в себя теплый, прогретый воздух весны, коснулась кончиками пальцев крайней доски, другую руку опустила к листьям, словно устанавливая незримую связь.
И все вокруг пропало.
Остался только узор, сложенный в голове, и острое желание воплотить его в букет.
Ах-х-х!
Листья разлетелись дугой, вызвав восхищенные охи среди Башквицев. Эльга не дала дуге осыпаться, всю ее перенесла на деревянное полотно, подровняла, подрезала, превратила в светло-зеленый фон.
Ах-х-х!
Вторая дуга пролилась над первой и так же, повинуясь движению рук, будто разбилась о забор, проросла рельефом, слоями, лиственной шерстью.
Пальцы Эльги невесомо касались букета, туп-топ-топ, перелетали с места на место, там, здесь, и листья смыкали ряды, дыбились зубцами или – наоборот – стелились гладко, меняли оттенки и превращались в плечи, головы, лица.
Больше осины!
Тыр-р-р-р-р-р! Добровольцы устремлялись из сака, подхваченные невидимым ветром. Так и норовили лизнуть руки. Мастер, мастер, вот и мы! Я вижу, я вижу, шептала им Эльга, не подведите меня.
Шелест. Шорохи. Топоток пальцев. Где-то за спиной толпились иные звуки, бряки и скрипы, вздохи и хлопки ткани, разные голоса. Они не мешали, возможно, они даже не существовали, звенели эхом в одной лишь Эльгиной голове. В земле под ногами или в тени набежавшего облака тоже были сомнения.
А вот Башквицы сидели настоящие. Что старуха с краю, кажется, задремавшая, что стеклянноглазые братья-близнецы. Эльга оглядывалась на них, чтобы определить, уловить общий, объединяющий их узор. Они все были обычные люди, только с местечком через межу не ладили. Будто красные встревоженные, напряженные нити тянулись в сторону Ружина.
Ничего, ничего. Эльга хмурилась на нити, но пока не трогала и не переносила. Первыми вылепила детей. Пять забавных мордашек проросли над намеченными головами взрослых, веселые, гримасничающие, знакомая кареглазая девочка с недостатком зубов тоже затесалась среди них.
– Ой-ой, – всполошились на скамьях, – ты смотри, что мастер делает!
– Это ж ваша Жилинка!
– И Киар.
– И Сван. От жеж, как живые.
– А кажется, и глядят!
Эльга фыркнула про себя. Конечно, живые! Конечно, глядят! Это ж мастерство! Но возмущение быстро улеглось, букет захватил ее с новой силой, и даже стало чудиться, будто она сама – потоки и изгибы листьев, и ничего больше. Вот растекается влево, вот летит вправо, прорастает в древесину, ложится слоем, цепляется зубчиками, складывается, мнется, приобретает необходимые форму и цвет.
Ш-ших ногтем! – осыпается.
А потом она опять не она, но и не листья, а Жилинка Башквиц, и Сван Башквиц, и Киар, и Пеламп по прозвищу Конь, потому что любит цокать языком.
– Госпожа мастер.
Эльга повернулась на голос и обнаружила, что уже темно, смутно различимые лавки пусты, а в лагере и на меже горят фонари.
– Все? – удивилась она.
– Да, – сказал господин Некис, беря ее под руку, – поздно уже.
Он повлек ее к палаткам.
– Но я же ничего не успею так, – жалобно пробормотала Эльга, оглядываясь на отдаляющийся букет.
– Успеете.
– Вы же видите, я только начала.
Господин Некис остановился. Он приподнял фонарь в руке, направляя свет Эльге в лицо.
– А свои руки вы видели?
– Что?
– Руки.
– Руки?
Эльга поднесла ладони к свету. Пальцы дрожали, прыгали, крючились. Они были как на что-то рассердившиеся зверьки, не могли успокоиться.
Уж не плясунья ли у нее?
– Что это?
Эльга спрятала руки за спину. Укрытые подальше от глаз и света пальцы и там продолжили тайную, дерганую жизнь.
– Вам нужно поспать, – сказал господин Некис.
– Я не хочу.
– Вы мастер или маленькая, капризная девочка?
Эльга вспыхнула.
– Мне пятнадцать!
– А мне – тридцать шесть. И я думаю, дай вам волю, вы работали бы с листьями всю ночь и все утро, а Ружи в полдень явились бы совершенно напрасно.
– Почему?
– Потому что вы дрыхли бы там же, у забора, на своем мешке.
– Я…
Эльга хотела возразить, но неожиданно поняла, что господин Некис с его сосновой прямотой прав. Набивать букет, пока не свалишься на землю от усталости, – именно этого и требовало мастерство.
Конечно, подумала Эльга, какая тут жизнь? Ведь мастер, получается, существует от букета к букету и с листьями больше разговаривает, чем с кем-то еще. И по-другому уже не получается. Впрочем, чего лукавить – по-другому и не хочется, в общем-то. Дайте, дайте листьев и доску! Я вас сейчас изображу!
Эльга вздохнула, потому что из обычной, человеческой жизни ей, наверное, как и мастеру Униссе Мару, достанется совсем немного радостей: крыша гостиницы над головой в промозглый вечер, огонь в очаге и какой-нибудь кузнец вроде дяди Вовтура, чтобы скрасить ночь, в которую не хочется спать одной.
Зря она злилась на мастера Мару тогда. Глупая.
– Сюда.
Пятном всплыла палатка. Господин Некис едва ли не впихнул Эльгу внутрь. Потом вышел, но скоро вернулся, притащив вяло шелестящий, изрядно похудевший сак.
– Добрых снов, госпожа мастер.
– Долгой жизни, господин Некис.
Господин Некис кивнул, качнул фонарем и ушел, оставив Эльгу в совершенной темноте. Раздеваться, искать одеяло и ложиться пришлось на ощупь. Пальцы своенравничали, пощелкивали в суставах, словно изобретали самостоятельный язык. Листья, пошептавшись, зашуршали колыбельную. «Спи, дружок, спи. Ночью, во тьме, мало ли кто играет. Утром, на первом солнце, растает любой твой страх».
Какое-то время Эльга вслушивалась в странные слова, а потом не заметила, как уснула.

Утром снова сыграл рожок побудки, вырывая Эльгу из мягких лап сна.
Снилось, что она маленькая, совсем малюсенькая букашка и ползет по мировому дереву в поисках своего потерянного мира-листка.
Было очень-очень грустно.
Проснулась она со слезами на глазах. Фу, подумала, госпожа мастер! Что это с вами? Какой листик вы забыли? Вы вон в собственном мире-листике! Она вышла из палатки, наскоро вытерев лицо и набросив накидку.
В стороне перед строем воинов вышагивал господин Некис, ножны короткого клинка постукивали по бедру. Говорил он негромко, о чем – слышно не было. Только однажды ветер, дунув, принес ухваченный обрывок фразы:
– …глазеть на мастера…
Встающее со стороны Ружина солнце вязло в облаках.
Скоро ей снова принесли бадью с водой, а затем завтрак – растертые в кашу клубни с кусочками мяса. Оказалось на удивление вкусно. Эльга съела все и даже выбрала хлебной коркой остатки со дна горшочка.
Красота!
– Госпожа мастер.
– Да? – Эльга подняла глаза на подошедшего господина Некиса.
– Как ваши пальцы?
– Угомонились. Смотрите, – вытянув перед собой, она показала ему руки.
– Да, замеча…
Господин Некис озадаченно умолк, когда указательный и средний пальцы на Эльгиной правой руке скрючились, а мизинец на левой оттопырился, словно не желая сосуществовать вместе с остальными.
– Мне кажется…
Эльга рассмеялась.
– Я шучу.
Она снова выпрямила пальцы.
– Мы соорудили небольшой навес над забором, – помедлив, сказал господин Некис, – чтобы дождь не повредил вашу работу. Дожди здесь не редкость.
– Это хорошо.
Господин Некис кашлянул в кулак.
– Некоторые мои воины утверждают, что слышали, как дети переговариваются.
– Какие дети?
– Те, что на заборе. Из листьев.
– Ой, это ветер. Говорящие букеты я еще не умею набивать.
– Я так впечатлительным олухам и сказал, – покивал господин Некис. Потом добавил: – Ружи, возможно, будут пораньше.
– Тогда что же я сижу?
Эльга схватилась за сак.
– Я подумал, – сказал господин Некис, шагая вместе с ней к забору, – не стоит ли занавесить Башквицев?
Мостки поскрипывали под ногами. Листья шелестели над плечом, пытаясь командовать ногами: левой, мастер! правой, мастер!
– Зачем? – спросила Эльга, качнув головой, чтобы отогнать назойливый шепот.
– Ружи не захотят стоять рядом, – сказал господин Некис. – Даже в таком вот виде. Было бы хорошо, чтоб они пока не знали.
– А потом?
– Потом вы уже доделаете общий портрет.
– Нет, – сказала Эльга, – мне как раз нужно, чтобы смотрели.
– Ну, как знаете. На всякий случай я приставлю к вам охрану, как вчера.
Они дошли до палатки, которую и Башквицы, и Ружи наполняли листьями. Детские лица таращились с забора.
– Удивительно, – сказал господин Некис. – Как живые.
– Ой, нет, они еще не готовы, – сказала Эльга, лишая лиственные горы вершин. – Здесь день или два узоры сводить.
– Успеете?
– Я надеюсь.
– Все же странное вы выбрали мастерство.
Господин Некис подошел ближе к забору.
– Это оно меня выбрало, – сказала Эльга, сгребая листья в сак. – И мастер Мару.
– Я про то, что оно удивительно само по себе. Составлять листья. Рисовать листьями. Кому, интересно, в голову пришло? Я понимаю, из дерева или из железа…
Господин Некис умолк и вдруг расхохотался.
– Что? – подняла голову Эльга.
– Дразнятся! – смеясь, сказал господин Некис. – Представляете? Говорят, что я мог бы заменить собой столб на меже. Даже голос как у одного из мальчишек.
Эльга вытянула сак из палатки.
– Шутите?
– Нисколько.
– Но я не могла…
Эльга шагнула к букету. То ли солнце посветило по-особому, то ли ветер шевельнул листья, но ей показалось, будто кареглазая девочка, которую кто-то из Башквицев назвал Жилинкой, показала язык. Маленький, розовый, озорной язычок.
А один из лиственных мальчишек подмигнул.
– Ни разу не встречал такого, – тихо сказал господин Некис.
Рука его поднялась потрогать доски, но замерла на полпути.
– Знаете, госпожа мастер, – произнес он, – сейчас я почему-то верю, что вам по силам примирить местечки.
Глядя на букет, набитый едва ли на четверть, с прорехами и узорами, уходящими в никуда, в желтоватую поверхность дерева, Эльга вдруг почувствовала радостное, щемящее изумление. Это я? Разве это я? Я сделала? А мастер Мару так смогла бы? Нет, конечно же, смогла! Но я вот тоже…
Хотя и не грандаль.
Живые детские лица. Живые! Пофыркивают, искрятся весельем, надувают щеки. Но ведь не души же она украла, вложенные каждому Матушкой-Утробой? И вообще ни о чем таком не думала, просто работала.
– Вот глядит, – расслышала она сердитый голосок с букета. – Ей работать надо, а она глядит. Весь день выглядит.
Действительно! – спохватилась Эльга. Пока есть время, надо бы понизу пройтись, всю половину Башквицев проложить осиной. Детей чуть поправить, фигуры стариков да старух наметить. Ух, работы-то еще!
Она зачерпнула листьев.
Господин Некис отступил, растворился в потерявшемся мире, только голос его задержался, поплыл, обращенный к кому-то невидимому:
– Чего смотрим? Мастера не видели? У самих дел никаких нет? Ну-ка, марш по местам! Хорум! Сист! Сист, кому я говорю! На окраину лагеря, в боевое построение! Будем отрабатывать бой в двойках и тройках.
Дальше Эльга уже не слышала, не видела, не была.
Она летела, она просыпалась дождем, она плыла, едва касаясь детских голов, жертвуя то одной, то другой голове по паре листьев. Выше нос, мальчишки и девчонки! И – бух! – дробилась крошевом о дерево.
Будто сами по себе в букете прорастали штаны, малахаи, шеруги, расползались оборки и складки, выглядывала из-под малахаев плетеная обувка. Вот застежки, вот бусины, вот белеет край свитки, вот платок повязан, а на нем узор северный, инеистый, колючий. Едва-едва очерчиваются фигуры, чуть проступают, намеком, дымкой, овалы лиц. Листья звенят, поют, шепчутся, дрожат под пальцами, а в них, под ними, между ними таится жизнь. И вызволить ее достаточно касания мастера.
Ох.
Эльга обнаружила, что какое-то время стоит, ничего не делая, просто глядя на доски и даже сквозь них. Ни мысли, ни картинки. Устала. По небу ползла дымка. Чуть покрапывало. На земле, под ногами жил, пошевеливался под ветром темно-зеленый, пятнистый ковер: осколки, обрезки, лишние, мертвые листья.
Эльга оглянулась. Оказалось, что в шаге, в двух замер господин Некис. Он с трудом перевел взгляд с букета на девушку.
– Я как раз хотел позвать вас на обед.
– И долго стоите?
Господин Некис потер шею, улыбнулся.
– Завораживает. Вроде листья и листья, ничего особенного, а присмотришься – как бы не живой человек, зачем-то вросший в дерево.
– А Ружи уже здесь?
– Нет пока.
– Ой, и хорошо, – сказала Эльга. – Мне на самом деле надо передохнуть.
– На обед – рыба. – Господин Некис пропустил девушку вперед. – Мы закупаем продукты попеременно то у Башквицев, то у Ружей. Цены, кстати, не задирают. Правда, и те и другие уверены, что соперники обязательно нас потравят. Непременно предупреждают, чтобы мы были осторожны.
Он оглянулся на Эльгину работу и качнул головой.
– Что? – спросила Эльга.
– Не знаю. Мне удивительно. Тянет будто.
– К букету?
– К мальчишкам на нем.
Внутри господина Некиса пряталось смутное желание отцовства, ягоды и листья боярышника. Все воины в лагере в некотором смысле были его сыновьями.
Рыба оказалась изумительно вкусной. В ней было мало костей, и она была чудесно прожарена. Эльга только и успевала поражаться своей прожорливости: один кусок, два, три. Четыре! В то время как господин Некис неторопливо сжевал всего один. Он несомненно был гурман, и рыба того заслуживала. Но, честно говоря, казалось сущей пыткой наблюдать за тем, как сосед по столу меланхолично двигает челюстью, когда у тебя в тарелке уже лежат лишь обглоданный плавник и часть рыбьего хребта!
Впрочем, господин Некис был внимательным и не жадным.
– Мне нравится ваш аппетит, – сказал он, подкладывая Эльге два куска со своей тарелки. – Я-то вчера вечером думал, не кормить ли вас насильно.
Эльга фыркнула, успев набить рыбой полный рот и запить ее кисловатым ягодным настоем.
– Я вчефа… не фотела!
– Это понятно.
Эльга кивнула.
– У нас в Подонье вся рыба была мелкая и жуть какая костлявая, – сказала она, дожевав. – Из нее порыбье делали.
– Это как? – спросил господин Некис.
– Ну, варили вместе с клубнями и овощами, пока все совсем не разваривалось. Получалась каша такая липкая, пахучая. И ее можно было вместе с костями есть.
– У нас такая каша называлась крюшовником.
– Смешно.
– Ага. Рыбка была такая – крюша. Верткая, слизкая. Пока из садка ее выловишь, пальцы уже не разлепить. Ее вот в котелок бросишь, десятка два рыбин, туда же муки серой… – Господин Некис чмокнул губами. – Вкуснота неописуемая. Или мне так в детстве казалось?
Эльга рассмеялась.
– Я порыбье есть не могла.
– Ну, мы победнее жили, – вздохнул господин Некис. – Титор у нас был, каждый год краевой платеж поднимал.
Они помолчали, каждый, видимо, о своем. Эльга потискала в пальцах складки платья.
– Я пойду, – сказала она.
– Доброй работы, – отозвался господин Некис и остался сидеть.
Дощатые мостки поскрипывали под ногами. Набравшийся смелости Сист, подойдя, попросил портрет для родных. Пряча улыбку, Эльга пообещала, что позже обязательно набьет букет. Бесплатно.
Ружей она увидела, едва шагнув за палатку. Угрюмой толпой они стояли в трех шагах от забора и молча смотрели на лиственных Башквицев. Ближе подступить им не давали два бледных, скрестивших пики воина.
– Что случилось? – спросила Эльга.
Ристак Руж выдвинулся из толпы, за ухо оттянув в сторону любопытного мальчишку.
– Как что, госпожа мастер? Башквицы!
– Да. И что?
Ристак скривил губы.
– Мы вместе с ними стоять не будем!
Ружи загомонили хором. Закричали, забрызгали слюной. Затопали. Их ненависть распускалась тревожными красными цветками, лепестки бились о забор, о листья, о давние обиды и взлетали выше, чтобы умчаться к несносному, невыносимому в своем существовании Яблонцу. Эльга подумала вдруг, что букеты из сильных человеческих чувств выходили бы жутковатые. Ими или обжечься можно, или заболеть. А если грандаль – этот тот, кто узоры прямо в душе правит или новые набивает?
Ах, как интересно было бы попробовать!
– Вы не будете стоять вместе, – сказала она. – Вы будете стоять рядом, через межу. Или вы хотите, чтобы стояли одни Башквицы?
– Одни?
Вопрос Ружей озадачил. Они смотрели на Эльгу, и понимание медленно проступало на напряженных лицах. Как одни Башквицы? Мысль помечала глаза тревожным блеском. Они, значит, будут одни во весь забор, а мы?
– Нужна помощь?
Господин Некис встал рядом.
– Нет.
Стоило Эльге отвлечься на господина Некиса, как с обратным поворотом головы она не обнаружила Ружей на месте. Старухи, колыхая расшитыми малахаями, уже рассаживались на низкой лавке, за ними, покряхтывая, вставали бородатые мужики в шеругах да в свитках, разглаживал складки на рубахе Ристак, а выше, над косматыми макушками взрослых, шмыгали носами чумазые дети.
Ружи. Отражение Башквицев.
– И сколько нам так сидеть? – спросил Эльгу Ристак.
– Сколько сможете, – ответил за нее господин Некис.
– А то ж мастерство, – прогудел кто-то, устраиваясь удобнее. – Мастерство немалое. Сиднем-то еще просиди.
Эльга молча подтянула сак.
Дальше для нее остались одни листья. И опять она начала с детей, ссыпая лишнее вниз, выводя на заднем плане межу, заросли крапивы и тонкие стволы рябины. Ничего не имело значения: ни ветер, ни дождь, ни солнце, ни тени, ни голоса. А хоть бы и сам Киян-воин спустился с неба на облаке. Зачем спустился бы? А вот за букетом от мастера.
Листья и пальцы. Пальцы и листья.
Взрослых – легким штрихом, намеками. Они сложнее. Их на потом, на второй и третий дни. С детьми проще, все видно: мечты, дурачество, обеды всей семьей, душистое сено, скошенное дядьями на прошлой неделе. Растянешься в нем, пока никто не видит, дрыхни в свое удовольствие. Красота!
Свет, узкие листочки вниз, вторым слоем, вот щеки, вот глаза, ромашковые ресницы, яблоня, метелочки резеды, нос из клевера, улыбки, ладошки на плечах у старших. Туп-топ-топ. Пальцы играют, поет, отзываясь, дерево. Туп! Топ!
Лиственные волны бьют в букет из сака, оседая густой, зеленой, подсыхающей пеной. Плетенки, подолы, кожаные сапожки. Это тоже просто, это между делом, набираясь сил на завершающие детей узоры.
Где-то внутри Эльги возникали имена и недавние проделки, ожог прута пониже спины, ай, папочка, я больше не буду, золотистый козий глаз с вертикальным зрачком, растянутое на оглоблях белье, пальцы на козьем вымени, учись, дочка, учись…
Вроде закрыла глаза Эльга, открыла – темно вокруг, никого на лавках, фонари покачиваются, гуляют огоньки. Хорошо, руки не своевольничают.
И сак пуст.
Эльга вяло затащила его в палатку, кинула на ворох листьев и побрела к себе. Караульные маячили тенями. Было тихо, что-то едва-едва, с перерывами, позвякивало во тьме, смутными пятнами проступали полотняные палаточные бока. В стороне и впереди горел, сыпал искрами костер, оттуда слышались голоса, но умолкли, едва Эльга усталым, полумертвым силуэтом показалась на свету.
– Ничего-ничего, – сказала она сидящим, – я, кажется, немного не туда вышла. Извините. Доброй ночи.
– Доброй ночи, – ответили ей ольха, дуб, ива, крыжовник, репейник, горечавка и плющ, одетые в муландиры и плащи.
Заползти под одеяло оказалось тем еще мастерством.
Интересно, если люди – листья, почему они не висят на деревьях? – мысль покрутилась в голове и, уходя, погасила свет.

Проспала Эльга до полудня. То ли рожка не было, то ли расслышать его она оказалась не в силах.
Едва Эльга показалась из палатки, с земли подхватился Сист. За его спиной обнаружилась бадья с водой.
– Госпожа мастер.
– Доброго дня.
– Да, доброго дня. Я воду…
– Я вижу.
Эльга посторонилась, кутаясь в накидку.
– Ага.
Долговязый Сист потащил бадью в палатку.
– Там уже эти… Башквицы, – с натугой проговорил он изнутри.
– Уже?
– Их сейчас командир успокаивает. Им соседство с Ружами не нравится.
– Ой, тогда мне нужно бежать!
– Извините, госпожа мастер, – Сист встал на входе, решительно и смешно хмурясь, – мне командир приказал вас не отпускать, пока вы не позавтракаете.
Эльга прислушалась к себе.
– Хорошо, только сначала проводи меня.
Она сказала куда.
Оказалось, что специально для нее сколотили отдельное отхожее место, закрытое. Трудолюбивый паучок-охотник уже навязал в углах паутины. Внизу, в широкой круглой дырке журчал, болботал ручей.
Сист ждал ее у побитого, исколотого мечами соломенного чучела, словно не слишком верил в ее честность. Конечно, с нее станется назло ему и господину Некису сигануть через канаву и обежать по кустам вокруг лагеря. Мастера, они ж все такие. Сумасшедшие. Лишь бы за работу взяться.
Хотя вот да.
Завтракала Эльга торопливо, едва обращая внимание на то, что, собственно, ест. Даже вкуса не чувствовала. Что-то, обернутое в капустные листья. Должно быть, каша. Или не каша, а мясо. Тут бы побыстрее.
– Сист, – бросила она, убегая, наспех вытирая рукавом губы, – все очень вкусно, вечером приходи, букет сделаю.
К забору она явилась, на ходу оправляя платье и подвязываясь поясом. Кошмар, конечно, эта походная жизнь.
– Доброго дня!
Башквицы. Господин Некис. Четыре дюжих воина. Все распаленные, раздраженные, пыхающие красноватыми листьями злости – видимо, вдоволь накричались друг на друга. Ох, что же дальше будет?
– Госпожа мастер!
Голос Осипа Башквица звенел от обиды.
– Да?
– Мы с Ружами на одной лиге и в поле не сядем, а здесь… Они ж…
Осип принялся расписывать прегрешения соседей, начиная с времен, когда еще его прадед, тоже Осип, сторговался за телегу с сеном в обмен на убитого на его земле оленя. А те от уговора возьми и откажись. А потом шерсть, а потом дожди, а потом Нейса, Кувакова дочка, забеременела и непонятно от кого, то есть понятно от кого, разве без Ружей обошлось бы, видели, бегал за ней один рыжий, а как забеременела, он, значит, в кусты и через межу, ничего, мол, не знаю, не участвовал…
Старухи кивали словам Осипа, близнецы улыбались Эльге, роняли слюну, мужик, стоящий рядом, вытер им рты рукавом собственной рубахи.
Потом – в неурожай – чего бы Ружам овсом не поделиться? Только где им за просто так? Они хлебала свои на пойменный луг раззявили. И Фурычиха тем летом возьми и отравись. С чего бы, спрашивается? До этого не травилась, а тут вдруг сподобилась? И корова у Севаста на отёле сдохла. Про мельника, который утоп, и вовсе слухи нехорошие ходили, будто он с дикарями лесными по-ихнему толковал.
И это Осип еще до нынешних козней не добрался. Козней-то – о-го-го! Козней – аж телегой не вывезешь. Не листья поди. Каждый день эти ружинцы исхитряются да какую-нибудь пакость выдумывают. То вилы оставят, чтобы люди на них накололись. Ну как насмерть? То купаться решат и всю рыбу честным рыбакам распугают. А то господину титору слезные жалобы пишут, чтобы их, Башквицев, совсем со свету извести.
А погода?
Эльга прыснула. Уж больно смешно было слушать, как Осип, хмуря лоб, с самым серьезным видом перечисляет на пальцах, когда к сенокосу дождь шел, а когда этого дождя из-за Ружей с Кияном искать надо было.
Не выдержала.
Осип тут же умолк на полуслове. Глаза у него выпучились, борода встопорщилась, рот неожиданно растянуло вкось.
– Госпожа-а мастер!
За ним стали на разные голоса возмущаться все Башквицы, какие имелись на лавках. Ну, дети, те просто орали всласть.
– Как же так!
– А-а-а!
– Не порядок! Мы тоже люди!
Господин Некис терпеть это не собирался.
– Тихо! – прикрикнул он. – Тихо! Вы еще на госпожу мастера с кулаками набросьтесь! Вот Ружам потеха будет.
– Так это…
Осип вытянул шею, обеспокоенно высматривая за межой, за столбами притаившихся Ружей. Эти могут специально лежать, с них станется. Потом ведь действительно у себя в местечке пересказывать будут.
– Мы со всем пониманием…
– Вам самим-то не смешно? – спросила Эльга. – На западе мастера и простые воины с тангарийцами насмерть бьются, а вы здесь за несчастную охапку сена местечком на местечко боем идти хотите.
Она ушла в палатку и долго и зло набивала там сак остатками уже помертвелых листьев. Вышла к забору под хмурое молчание.
– Мне нужны еще листья, – объявила она. – Завтра утром. Рябиновые и осиновые. И трава. А через день жду всех снова.
– Всех? – удивился кто-то.
– Да.
Эльга встала под короткий навес, оглянулась на Башквицев.
Ох, как хотелось надергать из них злости, обиды, недоумения, заменить новыми листьями и вылепить новых людей! Но еще лучше было бы поставить их перед собственными букетами и заставить смотреть в себя. Чтобы все их чувства в них же и отражались. Интересно, долго они вытерпят свою ненависть?
Нет, нельзя так. Эльга опустила полные листьев руки. Работать с таким настроем не годится. Что получится? Ничего хорошего. Кривой букет, который облезет в первую же осень. Нет, который лучше сразу сжечь.
Она снова посмотрела на Башквицев. Старухи ответили злыми взглядами, дети показали языки, Осип отвернулся. Только близнецы смотрели с широкими улыбками. Вот в ком было полно доброты.
Странно, но именно близнецы Эльгу успокоили. Она даже задумалась, можно ли найти в них неправильный узор и поправить его. Вернется ли к ним тогда разум? И станут ли они затем как все Башквицы?
И что будет лучше?
Листья зашуршали в ладонях. Мы готовы, хозяйка. Мы здесь. Мы – твои крылья, твои слезы, твоя жизнь.
Один за другим Башквицы принялись прорастать в букете, сердитые, мрачные, недовольные. Эльга, как могла, смягчала рисунок, подрезала мизинцем, разбавляла осину с рябиной миролюбивой ивой, но листья словно перенимали чувства тех, кого изображали, топорщили колючую кромку, шипели под подушечками пальцев.
– Вы посмотрите на нее, – сказала сидящая с краю старуха в синем платке. – Что она знает? Сколько Ружи у нас крови выпили!
– Да уж! – качнулся седой, бровастый Башквиц с нею рядом. – Где таких мастеров набирают? Не доросла еще нас судить!
– Так она, может быть, и не мастер, – высказал предположение хмурый мужик, стоящий над стариком.
Он заметил слюну у близнецов и снова подтер им рты.
– Да нет, – возразил ему кто-то, – уж больно хорошо с листьями управляется, вон как по дереву тарабанит. И печать есть.
– Это точно. И Ружи у нее совсем как живые, – кивнул Осип Башквиц. – Плохо, что мы рядом стоим.
– Это-то понятно, – заговорили все разом. – Пустое! Вот распрощаемся с господином Некисом, посмотрим, кто стоять останется.
– Тьфу, тьфу! – заплевались сверху дети.
– Хватит!
Эльга даже ногой притопнула. Обернулась – нет никого, исчезли Башквицы, пусты лавки. И воин у палатки сторожем стоит, озадаченно лицом белеет. Темно, в стороне фонарь межу освещает. С кем разговаривала? Вернее, с ней-то кто разговаривал? Не показалось же?
Вернулась к букету – поняла. Вот они, Башквицы, вот они, ворчуны. Провела пальцами по лиственным волосам, платкам, плечам.
– Ой, ты смотри, догадалась, – тут же послышалось ей.
– Так мастер же, – с ехидством произнес второй голос.
– Вы не должны разговаривать, – сказала Эльга, разглядывая осиново-рябиновых Башквицев.
В зыбких отсветах казалось, что фигуры на букете живут мелкими движениями: почесываются, расправляют складки малахаев, гримасничают.
– Это уж вас надо спрашивать, как так получилось, – ответил лиственный Осип Башквиц. – Может, руки у вас неправильные.
– Госпожа мастер.
От палатки приблизился воин, посветил фонарем. Почудилось, старухи на букете морщатся, а дети от света, вытягивая шеи, стремятся укрыться под козырьком.
– Да?
– С портретом разговариваете?
Эльга смутилась.
– Да вот…
– У нас тут все второй день их слышат, – сказал воин, поднимая фонарь повыше. – И командир Некис тоже. Стоишь ночью у межи, вдруг – смех. Детский. А ближе к забору подойдешь, мальчишки переругиваются или хвалятся, кто дальше бузинной или рябиновой ягодой плюнуть может.
– Тут уже не мальчишки.
Воин кивнул.
– Я вижу. А завтра – Ружи?
– Да.
– А они это… не передерутся?
– На букете-то?
– А Матушка-Утроба их знает! Если они разговаривать умеют, может, еще по доскам переползут и друг дружке в глотки вцепятся.
– Нет. Это нет.
– Что ж, это, знаете, хорошо, – с облегчением сказал воин, поводя фонарем. – А то как бы чего.
Эльга с трудом подавила зевок.
– Я, наверное, пойду.
– Конечно. Доброй ночи, госпожа мастер.
– Да, доброй ночи.
Завернувшись в накидку, Сист спал на земле у ее палатки в обнимку с обрезком доски. Эльга запоздало вспомнила, что обещала ему набить букет-весточку для родных. Она оборвала листья с растущей рядом осины, присела со спящим рядом и осторожно вытянула доску из рук. Сист, не просыпаясь, сладко причмокнул губами.
Несколько мгновений Эльга смотрела на долговязого мальчишку, года на два ее старше, вбирала его в себя, а затем быстро набросала букет. Семь-восемь вдохов-выдохов, два слоя, осина, трава, что была под рукой, остатки листьев из палатки. Несмотря на то что у нее не было ни чарника, ни репейника, ни яблоневого цвета, букет вышел сносным. А по обстоятельному размышлению и вовсе замечательным. Ну как попробовал бы кто без половины инструментов стол сообразить? То-то.
Осиновый Сист улыбался, и чувствовалось, что он – славный парень, полгода в отряде, пообмялся, обвык, скучает и передает всем приветы. Вообще, кормят хорошо, они пока стоят в Амине, командир Некис похвалил его целых четыре раза, и, наверное, скоро ему вошьют синюю ленту в пояс.
Букет Эльга прислонила к ножке стола, чтобы Сист случайно его не испортил. На столе, накрытая тряпицей, стояла миска с остывшим ужином. Эльга съела ложку острой мясной похлебки и отправилась спать.
Во сне она росла. Вытягивались руки и ноги, потрескивая, раздавалась вширь спина, земля уплывала куда-то вниз.
– Я – грандаль! Я – грандаль! – радостно кричала Эльга.
– Нет, ты – дерево, – снисходительно объяснял ей кто-то. – Тебя нужно поливать.
Вода капала на лицо, смачивала глаза и губы.
– Я – грандаль, – не сдавалась девушка.
– Нет-нет, – возражали ей, – ты – глупое дерево. Стоит тебя потрясти, и посыплются листья. Смотри.
Невидимый противник схватил Эльгу за руки и тряхнул.
– Госпожа мастер.
– Я не дерево, – прошептала Эльга.
– Полей еще, – сквозь сон прорезался недовольный и странно знакомый голос.
– Госпожа мастер!
Вода брызнула снова.
– Не надо.
Эльга сморщилась, попыталась увернуться от льющейся сверху струйки, но та настойчиво находила лоб и переносицу. Это было странно, потому что поливать, собственно, было нужно не голову, а корни. То есть ноги.
– Что вы делаете?
Эльга рывком села.
Негодяй Сист отступил, пряча кувшин за спину, потом поклонился и мимо командира торопливо протиснулся вон из палатки.
– Простите, госпожа мастер.
– Теперь точно в гусеницу! – крикнула ему вслед Эльга.
Капли стекали в вырез платья, торя ледяные дорожки.
– Это я виноват, – наклонился, подавая ей кусок чистой ткани, господин Некис. – Превращать в гусеницу можете меня.
– Вас я превращу в муравья, – пообещала Эльга.
Сон витал где-то рядом, за левым или за правым плечом. Достаточно было склонить голову в ту или иную сторону. Но потом что, опять становиться деревом?
Так, берем себя в руки.
Эльга пошевелила плечами и привстала. Лицо она растирала, пока кожа не начала гореть. Грубоватая ткань даже несколько раз царапнула щеку.
– Вы знаете, – спросил господин Некис, – что ваши Башквицы, которые из листьев, теперь шелестят без умолку?
– О чем?
Эльга заплела волосы и спрятала их под платок.
– Обо всем. Достаточно легкого ветерка, чтобы каждый отметился какой-нибудь фразой. И, что удивительно, они не повторяются.
– А к Ружам не лезут?
Господин Некис помог девушке встать и отвернулся, давая ей привести платье в порядок.
– Это пока нет. Но Ружи уже ждут.
– Ой!
– Именно поэтому я приказал Систу вас слегка полить.
– А что, я долго…
Они вышли в лагерь, и Эльга умолкла. Было глубоко за полдень. Раздавались выкрики тренирующихся воинов. Железо постукивало о щиты. Сушились разложенные на жердинах рубахи и горжеты. Вымпел с красным пушистым зверем развевался по ветру над командирской палаткой. Солнце висело еще высоко, но уже не над головой, сбоку.
– А листья привезли? – спросила Эльга, торопливо прыгая по мосткам.
– Утром еще, и те и другие. Я Ружам тоже наказал.
Господин Некис вроде бы не торопился, двигался лениво, но так ладно, что держался вровень. И уж точно ставил ногу не в пример тише.
– Это хорошо.
– Когда заканчиваете?
– Завтра. Надеюсь, что завтра.
– Быстро вы.
Ружи стояли такой же тесной толпой, как и Башквицы.
– Забирайтесь на лавки, – сразу скомандовал им господин Некис.
Растрепанный бородач вышел вперед.
– Да мы с Башквицами… – начал он.
В общем, на одной лиге с ними в поле никто из Ружей не сядет. Хоть бы насильно заставляли. А тут, простите, на одном заборе! Почти что бок о бок. Разве правильно? Нет! Сейчас еще олень последует, подумала Эльга.
И точно!
– Еще мой прадед, – заговорил бородач, – однажды подстреливший оленя…
Кошмар! Будто вчера вернулось!
Эльга нырнула в палатку и принялась набивать сак свежими, пахучими листьями. Голос бородача жужжал назойливым насекомым.
– …сено… олень… негодяи…
Тьфу на него!
Листья ласкались о пальцы. Они сообщили Эльге, что в Салланце был большой торговый день и северные дикари навезли с десяток подвод мехов. Господин Астараго, кажется, совсем оправился, его видели в саду – он тренировался с мечом. Вспышку плясуньи обнаружили в самом южном вейларе – Хаюрхе. Там же, в одном из малых местечек, заметили Илокея Фасту – он был то ли не совсем здоров, то ли сильно пьян.
Всюду собирались отряды. Они стягивались к столице Края. Из-за них часто было не пройти, не проехать. В Дивьем Камне шли дожди. По западным городкам и кобельцам ползли жуткие слухи о том, что войско разбито и отступает, что трупы усеивают приграничные поля, что некоторые отряды и мастера боя перешли под руку тангарийцев.
О мастере смерти, впрочем, листья предпочитали не шелестеть. Совсем. Будто его и не было. Может, погиб?
Когда Эльга вышла из палатки, Ружей господин Некис уже успокоил. Старшие недовольно восседали на лавках, дети стояли на задах, в середке хмурились мужики. Ристака среди них не было.
Эльга подтащила сак. С Башквицевой половины букета тут же поползли шепотки:
– Ты смотри, она сейчас на нашу голову и Ружей набьет.
– А ничо. А посмотрим.
– Чтоб у нее пальцы отсохли.
Эльга повернулась к Ружам. Посмотрела, раскрыла горловину сака.
– Завтра – последний день. Жду вас к полудню.
– А Башквицы? – раздался от лавок негромкий голос.
– Они будут тоже.
– Зачем?
– Увидите.
– Век бы их не видеть!
– Ну-ка! – прикрикнул господин Некис. – Побольше уважения. Госпожа мастер, – ободрил он Эльгу, – работайте спокойно. Самого прыткого я обещаю упечь в Салланцу.
Эльга кивнула.
Итак. Свежие листья просыпались на дерево, на едва обозначенные фигуры. Свитки и малахаи, шеруги и штаны, а под ними – движения души, желаний, чувств, боярышник, и яблоня, и орех, и много чего еще, спрятанного под спудом осины и рябины.
И ненависть. Вражда.
Эльга чувствовала ее под напряженными пальцами, как шипы и колючки, проросшие сквозь людей, как тонкие красные нити, натянутые между противниками и угрожающие жестоко порезать руки. Чем явственней прорисовывались Ружи, тем больше нитей протягивалось от лиственных Башквицев.
– Нелюди!
– Воры!
– Убийцы!
Ружи отвечали тем же. Листья складывались в оскалы, громоздились морщинами, гримасами, на шеях набухали жилы, сверкали злым блеском глаза.
– Свиньи!
– Ублюдки!
Закусив губы, Эльга пыталась сдержать рвущуюся из-под пальцев ненависть, и ноготь мизинца звенел, отсекая нити. Ох, сколько всего накопилось за годы и годы! Они поправляла и поправляла лица, добавляла ивы и папоротника, гасила разгорающийся пожар горечавкой и медуницей, едва не плача от подступающего бессилия.
– Прекратите, – шептала она. – Прекратите.
Листья клацали зубцами. Ружи и Башквицы шипели, переругивались и, казалось, сбивались на заборе теснее. Скрипели доски и поперечины, будто два местечка совместно раскачивали их, чтобы затем столкнуться.
– Все, не могу.
Эльга отступила и отвернулась от букета, ставшего вдруг чужим.
– Госпожа мастер.
В темноте качнулся фонарь, а за фонарем обнаружился господин Некис.
– Что-то случилось? – спросил он.
– Ничего, – сказала Эльга. – Темно.
– Почти ночь, госпожа мастер.
– Опять?
– Да.
Горло сдавило.
– Я не могу их помирить!
Эльга всхлипнула, и господин Некис был так добр и предупредителен, что просто шагнул вперед и дал ей уткнуться лицом в горжет. Это произошло так вовремя, так естественно, что никаких сил сдерживаться не стало. Эльга зарыдала.
– Они не хотят!
От горжета пахло дымом. Шерстинки кололи глаза.
– Понимаете? Они же… они же этим живут! Ружи то, Башквицы се… Они по-другому уже и не умеют!
Господин Некис погладил ее по голове.
– Бывает.
– А что делать? Скажите, что делать?
Отчаяние захлестнуло Эльгу. Не вышло из нее мастера. Впору пойти и утопиться где-нибудь. Все лучше…
– Во-первых, – господин Некис слегка отстранил девушку от себя, – я полагаю, надо поесть.
– Я не хочу! – замотала головой Эльга.
– Это не обсуждается. Сист!
Воин вынырнул из темноты с обмотанным тряпицей горячим горшком, словно до этого, ожидая команды, грел его на огне. А может, и грел, с него станется. Другой воин поставил коротконогий столик. Господин Некис незаметно обзавелся стулом, Эльге подготовили лавку.
– Садитесь, госпожа мастер.
Сист водрузил горшок на стол и снял крышку. Пар, вырвавшись, ударил вверх, в ночь, запахло запеченным мясом.
Эльга вздохнула, утирая слезы.
– Я на самом деле…
– Сист, – оборвал ее господин Некис, – скажи мне, госпожа мастер хорошо выглядит?
Вопрос застал Систа врасплох. Он надул щеки, посмотрел на Эльгу, затем на командира, раскрыл рот и не сказал ничего. Господин Некис счел нужным направить на него свет фонаря.
– Сист.
– Да, – отозвался тот.
– Как выглядит госпожа мастер?
– Хорошо.
– А круги под глазами?
– Их почти не видно.
– Тьфу на тебя, Сист, – огорчился господин Некис. – Утром десять раз обежишь вокруг лагеря. В панцире. Можешь идти.
– Да, командир.
Сист поклонился и пропал.
– Запугали вы его, – сказал господин Некис. – И выглядите вы плохо.
– Все равно я не справилась, – уныло сказала Эльга.
– Серьезно?
Господин Некис поставил фонарь у забора так, чтобы он освещал творение мастера, и, вернувшись к девушке, уселся на стул.
– Давайте посмотрим вместе. Садитесь.
Эльга опустилась на лавку.
Ружи и Башквицы таращились на нее. В неверном свете фигуры их мелко смещались то вправо, то влево, и казалось, будто они ерзают в нетерпении. Отвернется Эльга, и они наконец займутся привычным для себя делом – сместятся к середине, к доске, на которой делит их мир межа, и схлестнутся с соседями изо всех своих лиственных сил.
– Ружи, кажется, вполне получились, – повернув голову, негромко сказал господин Некис. – Разве они не похожи на живых людей?
– Слишком похожи. Как и Башквицы.
– Возможно, – согласился господин Некис и протянул руку: – Дайте-ка мне мяса.
– Зачем?
– Я не собираюсь делать ничего необычного. Я просто проголодался.
– Простите.
Эльга запустила руку в горшок. Внутренности его дышали жаром. Она осторожно ухватила кусок мяса сверху. И на полпути к ладоням господина Некиса он чуть не выскочил у нее из пальцев.
– Ай!
– Горячо?
– Да.
– Сист старался.
Господин Некис так вкусно впился в мясо зубами, что Эльга невольно сглотнула слюну. В животе у нее заурчало.
– Не смотри, – сказал, шумно жуя, господин Некис. – Присоединяйся.
– Я чуть-чуть, – сказала Эльга.
Но кусок в пальцы попался с целую ладонь. Показалось, будто лица и Башквицев, и Ружей завистливо вытянулись.
Минут пять они оба жевали и запивали мясо ягодной водой, потом господин Некис попросил добавки из горшка.
В небе плыла дымка, сквозь нее посверкивали звезды, в темноте горели пятнышки фонарей и далеких окон. Двигаться не хотелось, хотелось сидеть, вытянув ноги, медленно отдаваясь усталости.
– Что я вижу? – спросил господин Некис, уполовинив второй кусок. – Я вижу, что осталось совсем немного.
– Они ненавидят друг друга, – сказала Эльга. – И я не могу это изменить.
– Разве?
– Я не знаю как.
– Тогда смотрим дальше.
Разобравшись с мясом, господин Некис облизал пальцы. Какое-то время он неподвижно изучал букет, затем встал, подошел к забору вплотную, всматриваясь в лиственный узор – руки за спиной, голова чуть набок.
– М-да. – Он снова сел. – Кажется, никакой разницы.
– Что?
– Никакой разницы с живыми, говорю. Слова те же, лица те же. Ружи и Башквицы.
Эльга выпрямилась.
– Ой!
Мысль сверкнула в мозгу, будто Киян стукнул копьем по темечку. Ах! Она вскочила с лавки. Где сак? Где сак?
– Господин Некис, посветите мне?
– С удовольствием.
Наполовину опустевший негодяй нашелся у палатки. Листья в саке растревоженно зашелестели. Что? Как? Мы уже спим! Мы не готовы! Нам снилось общее дерево! Госпожа мастер, хозяйка, дай поспать.
Эльга едва не рассмеялась. Пальцы зудели, пальцы требовали работы. В груди остро и сладостно подсасывало. Ах, мои дорогие, сказала она листьям, мы сейчас будем спасать людей от них самих. Понимаете, насколько это важно? Так что взвихрите жилки и приготовьте черенки.
– Господин Некис, с левого края.
– Пожалуйста.
Свет, качнувшись, переместился с центра на Башквицев. Старухи зажмурились, близнецы раскрыли рты.
– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – сказал господин Некис.
– Понимаете, нет разницы! – повернулась к нему Эльга, блеснув глазами. – Нет никакой разницы! Вы были правы.
– Что? В каком смысле?
Возглас канул в ночи.
– Я свечу, да?
Если господин Некис и пытался добиться ответа новым вопросом, то успеха не имел.
Эльга его не слышала. Ее, впрочем, наверное, и не существовало в тот момент. Отдельно жили руки, пальцы, нос, который приходилось тереть, потому что из него текло. Где-то внизу существовали ноги, переступали сами по себе. Иногда проявлялась спина, требуя себя, бедную, затекшую, хоть как-то заметить. Вся остальная Эльга была бесплотна и пряталась среди листьев, в шорохах, скрипах и узорах, на которые ложился свет.
Башквицы с недоумением взирали на то, как она копается в них, набивает одними листьями, освобождает от других, наполняет новым, скрытым до поры смыслом. Туп-туп-ток. Странные ощущения.
– Правее, к Ружам, – командовала Эльга, на мгновение становясь голосом. – А теперь, пожалуйста, к Башквицам.
И свет смещался, ведя за собой руку господина Некиса.
– Так хорошо?
Нет ответа.
Наверное, было бы плохо, был бы и ответ. А еще господин Некис не был уверен, что видит то, что видит. Как работают большие мастера, он несколько раз наблюдал воочию, но настоящее волшебство открывал для себя впервые.
Нет, не верил он, не может быть, что ей так мало лет.
Лиственный рой облеплял Эльгу сонмом бледных мотыльков. Она тенью носилась в этом сонме от одной фигуры к следующей, вставала на цыпочки, руки ее вспархивали, и листья-мотыльки взлетали вверх, кружили, ныряли к ногам, к земле и снова поднимались, вспыхивая и складываясь в диковинные узоры. Как тут не зазеваться? Обязательно зазеваешься, в удивлении тряхнешь головой, а мастера – хлоп! – уже нет на прежнем месте, и приходится ловить ее фонарем в пятно зыбкого света, запоздало обжигаясь мыслью, что ты, должно быть, нерасторопен и вот-вот все испортишь.
– К Башквицам… К Ружам…
В какой-то момент господин Некис и сам почувствовал, что он, должно быть, принадлежит к одному из двух местечек, потому что без заминки узнавал лица и тех и других и что-то отзывалось в нем, когда кто-то из Башквицев уходил во тьму, а кто-то из Ружей появлялся на свет.
Но, возможно, он был листом…
– Командир.
– Что?
Господин Некис вскинулся, обнаружив себя лежащим не в палатке, а под открытым рассветным небом, с саком вместо лежанки, фонарем вместо подушки и сопящей девушкой под боком. Ругательство, которое он произнес сквозь зубы, заставило покраснеть лиственных старух.
Впрочем, нет, нет, это солнце мазнуло по букету.
Рядом стояли Расмус, Пек, Хеврос и другие. Улыбались, ироды, в усы свои и в бороды, фыркали, смеялись глазами.
– Что, встаем? – проскрипел господин Некис, поднимаясь.
Тело, застывшее в неудобной позе, не сразу смогло разогнуться.
– Уже, командир.
– А где рожок? Я не слышал рожка.
– Решили не будить, – ответил за всех ветеран Пек.
Господин Некис нахмурился.
– Кого, своего командира?
– Госпожу мастера.
– А-а.
Господин Некис развернулся. Эльга жалась к самому забору. Одеялом лежали листья, и казалось, что девушка – непременная часть ею же созданной картины, – просто свернулась калачиком в ногах у Башквицев и те даже слегка подвинулись к краю, давая мастеру больше места.
Какое-то время господин Некис смотрел на букет и ловил себя на мысли, что, наверное, если поставить рядом настоящих селян, он с ходу и не определит, какие из них состоят из листьев, а какие из плоти и крови. Вдобавок самое слабое дуновение ветра воздействовало на фигуры так, что штаны, шеруги и малахаи начинали идти складками, а на лицах запечатленных оживали морщины, губы, глаза.
– Это она за ночь сделала? – тихо спросил Пек.
– Что?
– Оживила.
Господин Некис не ответил. Ему подумалось, что, должно быть, он сейчас смотрит не на вытянувшуюся, тихо спящую на земле девчонку, а на грандаля. На будущего грандаля.
– Чего стоим, Пек? – спросил он. – Завтрак мне и госпоже мастеру. Бадью с горячей водой.
– Да, командир.
– И займитесь делами.
– Мы бы хотели посмотреть, командир, – выдохнул Пек.
Господин Некис с удивлением заглянул в немолодое, жесткое скуластое лицо ветерана.
– На что посмотреть?
После ночи с фонарем в обнимку он соображал с трудом.
– Как она будет мирить их, – ответил Пек, – Башквицев с Ружами.
Господин Некис, помедлив, кивнул.
– Хорошо. Потом, когда оба местечка прибудут, встанете караулом.
Он приблизился к забору и сел рядом с Эльгой. Смахнул несколько листьев с платья. Протянул руку, чтобы убрать слипшуюся прядку, накрывшую нос, но вместо этого тронул девушку за плечо.
– Госпожа мастер.
Эльга, не просыпаясь, пробормотала что-то про дерево.
– Госпожа мастер, – господин Некис все же осмелился и осторожно убрал прядку, – у нас мало времени. Башквицы с Ружами скоро будут здесь.
Девушка поморщилась. Сухие губы. Круги под глазами. Лиственное крошево застыло узором на лбу и щеке.
– Госпожа мастер.
Решившись, господин Некис приподнял Эльгу и перевалил на себя легкую, почти невесомую фигурку.
– Ну-ка.
Он почувствовал, как она замерзла, захолодела, и принялся растирать ее руки, спину, ноги под платьем.
– Просыпайтесь, госпожа мастер.
Эльга закашляла.
– Ради Ма… ради Матушки-Утробы…
– Вы уснули на земле, – сказал господин Некис в приоткрывшиеся, непонимающие глаза.
Ладони и пальцы его тем временем продолжали свою работу, растирая, оглаживая, пощипывая, возвращая тепло телу и конечностям.
Эльга вдруг зажмурилась.
– Вы тоже мастер?
– Нет.
– А хорошо.
На ее порозовевшем лице проступила слабая улыбка.
– Скоро будут Башквицы и Ружи, – сказал господин Некис. – Вы успели сделать то, что хотели, госпожа мастер?
– Я не уверена.
Эльга резко села, повернула голову к букету и смотрела на него несколько долгих мгновений. В глазах ее появилась задумчивость.
– Вы хотите показать им самих себя? – спросил господин Некис.
– Не совсем. Я… – Эльга нахмурилась. – Это сложно. Это будет зависеть от них настоящих.
– Значит, у вас еще есть время вымыться и позавтракать.
– Нет-нет, – сказала девушка, поднимаясь, – смотрите, у Ружей еще можно немного подправить. Видите, между рядами?
– А Сист специально держит воду горячей.
– Горячей?
Эльга остановилась в шаге от букета.
– Исключительно и замечательно горячей, – подтвердил господин Некис. – А если у вас нет новой одежды, я готов уступить свой старый горжет.
– Вы серьезно?
– Я вас провожу.
Господин Некис повел Эльгу по мосткам к палатке. Воины здоровались, желая светлого утра и долгой жизни. Эльга кивала:
– И вам, и вам.
Хеврос и Сист принесли парящую бадью, поставили внутрь, потом Сист притащил бадью поменьше, с холодной водой, сунул в руки Эльге ковш.
– Вот. – Он помялся. – У нас тут ребята, когда мой портрет увидели… Вы не могли бы им тоже сделать?
– Ваш портрет? – спросила Эльга.
Сист смутился, заволновался.
– Нет, что вы, госпожа мастер! Я-то им зачем? Им каждому – свой, для родных.
– Я поняла, – улыбнулась Эльга. – Я постараюсь, но, наверное, не сегодня. Вы же завтра еще не уедете?
– Во второй половине дня, скорее всего, выйдем в Салланцу, – сказал господин Некис.
– Тогда утром я приму всех желающих.
– А… – открыл рот Сист.
Но был прерван господином Некисом:
– Все! Госпоже мастеру некогда. Поспеши с завтраком.
– Да, командир, – сказал Сист.
Он отсалютовал и побежал, мальчишка мальчишкой. Господин Некис усмехнулся.
– Я тоже пойду, – сказал он. – Жду вас у себя.
– Хорошо.
Ах, как это было замечательно, оставшись одной в просвечиваемой солнцем палатке, скинуть грязные, пропотевшие платье, сорочку, нижнюю юбку и, попеременно зачерпывая ковшиком из одной и из другой бадьи, поливать себя водой! Плыло к ногам лиственное крошево, распускались, липли к к лицу волосы.
Ничего нет лучше!
Грудь, руки, живот Эльга растерла грубым мочалом до красноты. Грязь сползала, будто кора с дерева. И хорошо, что бадья с горячей водой была глубокая, большая, черпай и черпай, не думая об экономии.
Тугой, заставляющей прикусить губу струйкой на шею, на спину. Ах! Ёрпыль-гон!
Потом даже просто стоять, обсыхая, на мокром пятачке было блаженством. Эльга обнаружила, что в голове у нее пусто, ни листика, ни узора, и сладко потянулась. Все, Ружи и Башквицы, я готова. Я знаю что. Я знаю как. Я, конечно, не совсем уверена, что у меня получится, но в вас нет никакой разницы.
Это понятно?
С осколками листьев, с водой, казалось, ушли усталость, беспокойство и напряжение последних дней, забылись Каршетт и титор Астараго, девочка Устья, женщина, сына которой звали Асмас, но на самом деле он был Лесмо Иггитак. В теле появилась легкость. В шагах – плавность. Эльга покружила по палатке, завернувшись в дорожный плащ.
Хорошо!
Держитесь, Башквицы! Берегитесь, Ружи! Мастер умыт и чист. Мастеру осталось сделать одну вещь, и все в вашей жизни изменится. Да-да, уж будьте покойны! Зря, что ли, всю ночь под светом фонаря она набивала новые узоры? И вы знаете, есть чувство, что раньше такого никто не делал. Впрочем, сначала она позавтракает.
Эльга оделась в чистое, подвязала пояс, выволокла опустевшие бадьи наружу.
Мир звенел, стрекотал, разливался птичьим пением. Это же почти лето! А она чуть его не проморгала! Тут ведь просто – распахни глаза и смотри, перекладывай на букеты. Можно ведь, наверное, сохранить в листьях кусочек этого светлого, уходящего цветеня, или следующего за ним чаровня, или жаркого, плодородного пожатья. Чтобы достал, сбросил тряпочку – и лето, и солнце, и запахи!
Да, об этом стоило подумать.
– Госпожа мастер.
Господин Некис явно остался доволен тем, как она выглядит.
– Совершенно другое дело, – сказал он. – Наконец-то вы не производите впечатление смертельно больной.
– И вам – долгой жизни, – ответила Эльга.
Ей ужасно хотелось показать господину Некису язык, но она подумала, что это будет совсем уж ребячеством. И она вроде не девочка, и господин Некис не в том возрасте, чтобы с ним таким образом заигрывать, еще подумает, что госпожа мастер не потянула букет и сошла с ума. Эльга едва не расхохоталась, представив, как бегает вокруг стола и сыплет листьями.
А ведь чуть не пустилась вприпрыжку!
Но завтракали нарочито неторопливо, хотя Эльгу и щекотало изнутри, и подталкивало: не сиди, вперед, к забору, к Ружам и Башквицам. Господин Некис поглядывал искоса, но ни слова не говорил. Расправляясь с тушеной тыквой вперемешку с мелкими кусочками мяса в луковой подливе, Эльга вдруг подумала о Сарвиссиане. За ним, пожалуй, следует послать. Как там поселок называется? Песья Голова?
– А вы дикарей видели? – спросила она господина Некиса.
– Конечно, – ответил он.
– Они людей едят?
– Нет, это сказки. Они обычные люди.
– Почему же дикари?
Господин Некис пожал плечами.
– Не живут так, как мы, поэтому и дикари. Каменных, деревянных домов не признают. Жилье у них из шкур. Что зимой, что летом. В центре очаг, а вокруг – жерди, между которыми шкуры натянуты.
– То есть одна комната?
– Одна. И, между прочим, там тепло. Хотя пахнет внутри довольно… своеобразно. Госпожа мастер, если вы двинетесь на север, то через неделю пути обязательно проедете мимо Ольлохоя – племенного стойбища. Там всегда с десяток семей чоломы держат. Жилище из шкур и жердей у них так называется – чолом.
– А меня пустят?
– Это земли Края, хотя дальше на север после Ольлохоя лучше не ходить, там одни моховые пустоши и болота. И дикари там уже другие.
– Совсем дикие?
– Кочевые. Поэтому после Ольлохоя советую поворачивать на восход и даже южнее, к Лойде, небольшому городку на реке Зыби. Это вейлар Меена. Оттуда, кстати, ходят барки с пушниной да лесом, и вы сможете добраться до Осовья.
– А Готтурн?
– Он будет еще восточнее.
Господин Некис отставил пустую миску, посидел, побарабанил пальцами. Повернул голову:
– Ну что, пойдем?
– Да, наверное.
Эльга поднялась.
– Если ничего не получится, – сказал господин Некис, трогая рукоять клинка в ножнах, – ничего страшного. Я все же оставлю караул на меже.
Эльга подумала, что человек или два на границе местечек никого не спасут. Даже если они будут самого грозного вида. Нет, даже если они будут мастера боя.
– Тогда я тоже останусь, – сказала она.
Господин Некис хмыкнул.
– Настрой мне нравится.
Они двинулись через весь лагерь к забору. Эльга даже заоглядывалась – не чудится ли ей. Палатки были пусты, на тренировочных площадках жарились под солнцем брошенные соломенные чучела, за длинным и пустым обеденным столом – никого.
Было удивительно тихо. Только где-то в стороне пофыркивала лошадь. И ветер покусывал палаточные бока.
– А где все? – спросила Эльга.
– Там, – господин Некис показал глазами вперед.
Эльге стало не по себе. Собрались у букета? И молчат? Что они там делают? Неужели просто стоят и смотрят? Она сцепила пальцы. У нее все получится. Пусть она далеко не грандаль и мастер едва ли с месяц…
– Ну, вот мы и пришли, – сказал господин Некис и, помедлив, сошел с мостков.
Его спина, в которую глядела Эльга, пропала.
На площадке перед забором, закрывая его, теснились люди, слева – Башквицы, справа – Ружи, а разделяли их две группы воинов.
– Сюда, – сказал господин Некис и первым направился по узкому проходу, который его подчиненные держали в центре.
Собравшиеся заповорачивали головы. Зашелестели голоса:
– Мастер… госпожа мастер пришла…
Благоговение в голосах смущало.
Эльга протиснулась за господином Некисом и оказалась на полукруглом пятачке перед самым букетом. Все смотрели на нее: и живые люди, и лиственные.
– Хорошо, что вы все пришли, – сказала Эльга.
Несколько мгновений она впитывала угли и костры ненависти друг к другу, горящие в Башквицах и в Ружах.
– Мой сак, – обернулась она к господину Некису, застывшему в устье прохода.
– Сейчас.
Господин Некис быстрым шагом ушел к палатке.
– Вот. – Он вернулся с неполным мешком. – Этого хватит?
Эльга улыбнулась одними губами.
– Да.
Стоящие покачивались, переступали с ноги на ногу, ждали. В их глазах неверие мешалось с подозрительностью. А ну как госпожа мастер сыграет за другую сторону? Подтянув сак, Эльга повернулась к ним спиной.
Руку – к листьям. Здравствуйте, родные мои. Хозяйка, хозяйка! – обрадовались, зашептали листья. Пора?
Эльга закрыла глаза. Обычное зрение ей было не нужно. Она видела, как разгораются позади осиново-рябиновые узоры, как внутри них горят злые краски, как тянутся красные нити от одного скопления к другому. Нити звенели от давних и свежих обид, разговоров и пересудов, плевков бузиной, задиристых выкриков со своего поля, сжимающихся кулаков, выбитых зубов и сломанных носов.
Что ж, пусть так.
Фигуры, застывшие в букете, тоже проросли узорами, сплетаясь вокруг девушки. Эльга, не касаясь их, медленно шагнула к левому краю, к Башквицам, с усмешкой ощущая, что все Ружи, и дети, и взрослые, затаили дыхание.
– Поймите, – сказала она, не оборачиваясь, – в вас нет никакой разницы.
Пальцы нащупали край доски, колючую, не выглаженную кромку. Лиственный слой чуть пружинил под ладонью.
– Смотрите.
Эльга надавила на кромку.
С шорохом, с шелестом, похожим на шипение речной волны, накатывающей на берег, принялся медленно меняться букет. Листья проворачивались, разгибались и складывались ряд за рядом, обновляя общий узор. Человеческие фигуры на букете вроде бы оставались теми же, но все же не совсем, и то там, то здесь выскакивала свежая, не виданная раньше деталь, странный изгиб, цвет, выбивающаяся из строя складка.
Перебравшись на правый край, Эльга запустила рябь перемен уже от Ружей, помогая листьям ладонями и торопя обновляющийся узор к центру букета. Пальцы невесомо касались жилок и сгибов, на ходу исправляя мелкие недочеты. В глазах лиственных фигур темно-зеленой тенью проскакивал испуг.
Ш-ш-ш.
К меже обе запущенных Эльгой волны пришли одновременно. Когда волны не остановились и прошли друг сквозь друга, кто-то за спиной не выдержал и ахнул. Новый узор растягивал и портил лица, морщил лбы, играл глазами, кривил плечи, подменял одни руки другими.
Ш-ш-ш.
Тихий, убаюкивающий шепот рассыпался, летел к концам забора. И вдруг – хлоп! – все стало как прежде. Ружи и Башквицы. Башквицы и Ружи. Только не понятно кто где.
– Смотрите, – повторила Эльга.
Руки зачерпнули из сака, подбросили листья вверх. Падали они долго, казалось, плотный воздух с неохотой пропускает их через себя.
Вот Башквицы таращатся сквозь. Но не со своей половины, а со всего букета. Одни Башквицы. Старики и старухи. И дети. И скудоумные близнецы. И Осип смеется в бороду. А Ружи где? Хотя нет, постойте, это же Ружи и есть! Ружи слева и Ружи справа. Тоже мужики и бабы, и дети поверху. Исключительно Ружи. Расползлись, расселись, заняли лавки. Только если присмотреться, то понятно, что Башквицы. Или все же?
Листья упали.
Эльга смотрела, как прорастающие из букетных фигур нити долгой, оголтелой вражды путаются, пытаясь найти, кого бы ужалить, и лопаются искрами, сплетясь перед тем в узлы, как жаркие сполохи под осиновыми и рябиновыми листьями затухают, никнут и сменяются другими, простыми и светлыми узорами.
Вот Ружи. Вот Башквицы. Вместе, через одного. И никакой разницы. Одно и то же. Кого ненавидеть-то? Самих себя?
Посмотришь с одной стороны – Башквиц, шагнешь в другую строну – Руж. Не обман зрения, не игра света, а так и есть.
Эльга вздрогнула и очнулась.
Было все так же тихо, и она поверила вдруг, что позади нее никого нет – все уже давным-давно ушли, разбрелись по лагерю, усадили детей в телеги и уехали, оставив мастера наедине со своим никчемным букетом.
Видимо, один только господин Некис и стоит за спиной чуть справа, чтобы утешить, подхватить, если ее не удержат ноги, сказать по такому случаю, что не каждому мастеру удается все и сразу, некоторым и жизни не хвата…
Эльга мотнула головой, обрывая мысли, и обернулась.
Сначала она даже не поняла, что видит. А потом сердце прыгнуло к горлу и застряло там распухшим, шевелящимся комом, а слезы так и покатились из глаз.
Настоящие, живые Башквицы и Ружи стояли одной толпой. Будто слиплись воедино навсегда. Свитки, малахаи, шеруги, юбки, платки, старый, заношенный муландир. Дети обнимали взрослых, взрослые смотрели на букет и сдвигались теснее, чуть ли не копируя лиственных двойников.
Вместо жарких костров ненависти в них горели стыд и желание строить жизнь заново. Старухи утирали глаза, Осип Башквиц обнимал Ристака Ружа, пряча бороду на его плече, близнецы, покачиваясь, пускали счастливую слюну.
Эльга улыбнулась и потеряла сознание.

Часть 4

Проспала она целый день.
Господин Некис придержал сборы, чтобы успеть попрощаться. Эльга наспех сделала ему маленький, с ладонь, букет, который господин Некис на шнурке повесил на шею. На тонкой деревяшке она набила ему мечту – зыбкую женскую фигурку с зелеными глазами. Ту, что в нем разглядела.
Три дня потом ее водили из местечка в местечко. Из Яблонца в Ружин и обратно. Чуть ли не в каждую избу. Ошалевшему, пригнавшему фургон Сарвиссиану приходилось отдуваться за нее на застольях. Эльга же работала – тратила запас досок.
Детям набивала зверей. Взрослым – разное. Кому-то – портреты родных, кому-то – чтобы после хмелки голова была светлая, а кому-то – самих себя, разве что поправляла чуть-чуть узоры, убирая злое.
Даже близнецам соорудила букет, на который они долго пялились по утрам, и лица их светлели, а в глаза появлялась мысль. Как рыбка в мутной воде.
– Госпожа мастер, – вечером третьего дня взмолился Сарвиссиан, – давайте поедем уже, устал я брюхо набивать.
– Хорошие ж люди, – улыбнулась Эльга.
– Хорошие, ага, – кивнул извозчик, – только укорота ихней доброте нет. Как с цепи сорвались.
– Это они с непривычки.
– Да я уж понял. Поехали, а?
Забор так и стоял на меже.
И Ружи, и Башквицы провожали их одной смешавшейся толпой, дети с четверть лиги бежали за фургоном, махали руками, смеялись. Лиственные фигуры с забора, обнявшись, смотрели вслед сквозь опустевший лагерь, частокол столбиков на меже и пустые светлые пространства на месте собранных палаток.
Осип Башквиц напоследок кланялся в пояс.
– Храни вас Матушка-Утроба.
– Долгой жизни, – сказала Эльга на прощание.
Ей сшили огромный мешок для листьев, который наполнили в два селения листьями с окрестных лесов. Под руководством Сарвиссиана его кое-как укрепили на фургонной крыше. Он шелестел и днем и ночью, превращая повозку в загадочный звуковой инструмент.
Дни были солнечные.
На горизонте громоздились леса, всюду цвел кипрей. Многолюдные местечки попадались все реже, но кобельцы на три, а то и пять-шесть дворов встречались постоянно. На ночь принимали радушно, печать титора вызывала благоговейные перешептывания.
Эльга непременно оставляла по одному, по два букета, хранящих дом от сырости или пожара, как того желали хозяева. Где-то набивала на жениха, где-то – от болезни. Пальцы ходили легко, с выдумкой, сами.
На лесопилке по пути она закупила новых досок, их душистым грузом сложили у заднего борта и в два ряда настелили на пол. Тянулись навстречу подводы с бревнами и смолой, с мехами да шкурами. Мальчишки гоняли к водопою коров. Косари разбредались от дороги в поля. Шелестели новостями деревья.
Вечерами Эльга слушала пересказы от листьев на крыше фургона. В южных наделах уже собирали первые урожаи груш и неведомых сладких персиков, дорожал овес, пропал в песчаной буре и удивительным образом через четыре дня нашелся обоз с тканями и приправами, какой-то Омирхан Каюк обманул энгавра Согдынбая, пообещав ему вернуть молодость, а для этого запер в башне.
Кранцвейлер Дидеканг Руе в честь десятилетия своего правления объявил трехдневные торжества. Хмелку, пиво и пряники в столице раздавали даром. В случившейся давке на площади перед дворцом насмерть затоптали девятнадцать человек. Виновные в происшествии кафаликс-распорядитель и его подчиненные отправлены на запад вместе с набранным из окрестных вейларов войском.
О войне на границе с Тангарией листья молчали. И о мастере смерти тоже. Эльге чудился в этом безотчетный страх. Будто, не упоминая о жутком мастере, листья всеми силами старались создать у самих себя впечатление, что его не существует.
Зато в Харное поймали змею о семи локтях. А в Докучном наделе обвалился берег реки, засыпав сети и лодки. В знакомом Большом Юхнине на ночь был пожар, сгорело четыре дома и городской амбар.
Что еще? В Томпалине открылась ярмарка, куда съехались гончары и бочкари со всего Края. В последний день от желающих испытать крепость творений горшечных мастеров не было отбоя. В Острейской бухте замечен иноземный барк. Мастер-лекарь Аварох Эмфалл продолжает изводить плясунью в Димурском наделе.
Плыли мимо кипрейные поля.
Эльга набивала букеты, удивляясь тому, что все время находятся тонкости, о которых она не догадывалась раньше, и все время приходят идеи, как точнее, изящней, искусней вывести самый простой узор.
Через четыре дня они обогнули низкий скальный выступ, похожий на мертвую рыбу, всплывшую белесым брюхом вверх, и выехали на моховые пустоши, изредка перемежаемые редколесьем и песчаными островами. К вечеру далеко в стороне увидели несколько чоломов. Заехали в городок, который населяли в основном лесорубы с семьями. По соседству за деревянным частоколом нес службу небольшой гарнизон. На дороге стоял пост.
Красноглазый от хмелки воин, чужица, слива, ольха, долго, не понимая, смотрел на оплывший после короткого дождя мешок с листьями на крыше фургона.
– Чего везете-то?
– Листья, – ответила ему Эльга.
– А-а, – протянул воин, почесав ногу ногой. Он был молод, под первым слоем листьев в нем жили мелкие желания. – Сумасшедшие, что ли?
– Почему?
– Дикарям листья без нужды. А наши и подавно не купят. Да, пожалуй, даже если доплатите, не возьмут.
Сарвиссиан фыркнул.
– Ты, смотрю, большого ума человек. Разве что долгой жизни не пожелал. Только мы с листьями, великий муаммаз, работать едем.
– Обзываетесь? – насупился воин.
– Вообще-то великим муаммазом в южных землях за Краем не последних людей называют, – назидательно сказал Сарвиссиан.
– Там же калифы.
– Так не всякий калиф – великий муаммаз!
– А муаммаз кто?
– Мудрец.
Воин почесал лоб.
– Хвалите, значит. Так листья-то зачем?
– Вот ты балда!
– Эй-эй! Полегче!
Постовой сердито взмахнул пикой.
– Просто я – мастер листьев, – сказала Эльга, через Сарвиссиана вручая ему споро набитый букет. – Вот.
– Ах, вы – мас…
Воин сунул пику под мышку и склонил голову, изучая подарок. Спина его медленно распрямилась, из глаз пропала пьяная дымка.
– Это не я, – сказал он неуверенно. – Похож, но не я.
Эльга улыбнулась.
– Это будущее.
Воин приоткрыл рот. Взгляд его снова уткнулся в букет. Эльга наблюдала, как под чужицей и ленивой ольхой несмело прорастают опытный, стойкий вяз с предусмотрительным шиповником. Если и светила парню дурная тропка-дорожка, то теперь свернуть на нее не получится. Разве не хорошо?
– Мы поедем? – спросила Эльга.
– Да, пожалуй. Легкой дороги, – пожелал воин, не отводя взгляда от букета.
– Ну! – сказал ему Сарвиссиан.
– Что?
– Нам через тебя ехать?
– Простите.
Парень подобрал упавшую пику и шагнул в сторону.
– Долгой жизни, – буркнул Сарвиссиан, но добавил негромко, что сильно в этом сомневается.
Повинуясь ему, Анника и Глица бодро потянули фургон за кривую будку поста.
– Все у него будет хорошо, – сказала Эльга.
– А то! Он здесь медянку сшибает с каждого проезжающего!
Эльга, свесившись, оглянулась назад.
– Больше не будет. Я ему букет поправила.
– Так свои же и побьют.
– До смерти?
– Это уж как получится.
– Тогда, может, вернемся?
Сарвиссиан покосился на девушку, тронувшую его за руку.
– А об этом раньше надо было думать, – сказал он, понукая лошадок. – Больно уж легко вы, госпожа мастер, букетами своими людей обращаете. Ежели на Башквицев с Ружами посмотреть, так вообще оторопь берет.
Эльга покраснела.
– Я же как лучше…
Сарвиссиан вздохнул.
– Вот и будем надеяться, что так и есть.
– Это получается само собой, как дышать, – извиняясь, сказала Эльга. – Или нет, это как в лодке плыть по течению. Понимаете? Я вижу правильные узоры и неправильные узоры и привожу листья в человеке в порядок.
– Листья? В человеке?
– Ага.
Сарвиссиан качнул головой.
– Разве человек из листьев состоит?
– Я все вижу из листьев, – сказала Эльга. – И небо, и землю, и огонь, и дым.
– И меня?
Эльга кивнула. Сарвиссиан прищурился.
– А вот тот букет, который у Ильмы остался, он с каким узором, госпожа мастер? С правильным или неправильным?
– Он – правда. Вы же сами видели, там только вы. И Ильма видела.
Извозчик крякнул.
– Ну, это как голым в бане.
– Я ничего не меняю, – сказала Эльга. – Я просто делаю некоторые узоры чуть ярче. Человеку ведь может быть страшно совершить храбрый поступок? Но немного дубового листа или чепчуйника – и человек сам про себя понимает, что может сделать то, чего боится. Я показываю ему, какой он есть или может быть на самом деле.
Сарвиссиан помолчал, потом неловко притянул Эльгу к себе.
– Ладно. Только уж вы осторожнее управляйтесь со своим умением, госпожа мастер.
Эльга шевельнула плечом, уютно устраивая голову у Сарвиссиана под рукой. Моховые пустоши, окаймленные справа цепочкой серых валунов, тянулись до горизонта. Они были серые и сизые, темнели впадинами и кое-где даже золотились на солнце.
– А вы откуда про муаммаза знаете? – спросила Эльга.
Фургон покачивался, листья в мешке шуршали и похрустывали над головой. С севера навстречу, занимая небо, грозовым, темным прибоем наползали тучи. Пустоши под ними приобретали сиреневые и темно-синие оттенки.
– Ох, где я только не был, – сказал Сарвиссиан. – Одно время даже на барке ходил. А там как-то с караваном через пустыню в Иб-Холман ушел.
– Просто ушли?
Сарвиссиан вздохнул.
– Ну, не просто, конечно. Были обстоятельства. У меня помоложе, считай, и головы-то не было. Что там росло вместо головы – это к Кияну-воину. Схватился я с помощником баркатона, капитана барка, значит, кто кого слушать должен. Он парень туповатый, а я вовсю себя умным числил, думал про себя, что где-то недалеко от самого баркатона стою по морскому и навигацкому мастерству. Слово за слово, потом у него – нож, у меня – нож.
Извозчик хмыкнул, вспоминая.
– Вышибли меня на берег, в общем, чтобы земля голову поправила.
– И поправила?
– Жизнь поправила. Пришлось наняться в караван охранником. Тогда-то я и в Иб-Холман сходил, и в калифате Иссой-Кала побывал, и на муаммазов насмотрелся. Тоже, знаешь, оказывается, мастерство.
– Мастерство?
– Ага. Когда муаммазов много – это называется диван. И вот сидят они целым диваном перед калифом и, значит, обсуждают, как жить дальше, с кем дружить, против кого воевать, разбирают разные текущие дела: судебные, наследственные, династические, щекотливые большей частью. Калиф их слушает и потом по каждому случаю выносит свое решение. Тот, чьи доводы показались ему наиболее разумными, получает временное звание великого муаммаза. То есть мудреца. А мастерство их состоит в том, что словами они могут кого угодно убедить в чем угодно, в том, например, что небо – это земля, а земля – небо. Муаммазы даже соревнуются так, выступая перед толпой. Один говорит-говорит, потом приказывает: поднимите все правую ногу. И считают, сколько людей подчинились. Потом другой говорит и тоже приказывает: поднимите левую ногу. Опять считают, выявляют победителя.
Сарвиссиан умолк.
– Чудно, – сказала Эльга.
Извозчик фыркнул.
– Говорят, когда калиф посылал муаммазов воевать, противник сдавался им в плен уже на сорока шагах. Потому что где-то на таком расстоянии срабатывало их словесное мастерство. Но это, конечно, если у вражеских воинов не было затычек для ушей.
Эльга рассмеялась.
Фургон все катил на север, и скоро тучи приблизились, наползли, превращая пространство под ними в зыбкий, ветреный мир.
– Сейчас, пожалуй, утонем, – сказал Сарвиссиан, щупая накидку за пологом.
– Может, остановимся тогда?
– Так голое место.
Сверкнула молния. Глица заржала, нервничая. Ветер ударил в борт фургона и понесся дальше, тревожа моховые кочки.
– Вы заберитесь внутрь, госпожа мастер, – посоветовал Сарвиссиан, просовывая по очереди руки в короткие рукава. – Чего мокнуть-то?
Эльга потянула сак.
– Вы что? Такая красота!
Дождь надвигался из темноты серебристо-серой, подсвеченной вспышками молний стеной. Но если смотреть во все глаза, то можно заметить, что стена вовсе не стена, а войско, и оно несется, охватывая тебя справа и слева конными небесными отрядами, и где-то атакующие уже вырвались вперед, выбивая копьями шелестящие звуки из земли.
Мы идем, идем!
И можно распахнуть руки с пустой доской этому войску навстречу, и зажмуриться, и принять удар из ветра и дождя, отдавая себя на растерзание стихии. Слышите? Тум-тум-тум. Топ-топ. Так пальцы бегут по дереву. Стремительный, чуткий, рассыпчатый бег. А это? Ш-шыр-ши-ши. Это шепот складывающегося узора. Вы поняли? Я, Эльга, мокнущая, но счастливая Эльга, в этом узоре присутствую тоже. Природа вложила меня в простор северной земли.
Любуйтесь букетом!
– Госпожа мастер!
– Что? – обернулась Эльга с подножки, смахнув капли со лба.
Чуть не упав, она вовремя схватилась за фургонную дугу. Ветер трепал ткань, в темноте, подсвеченной посверками молний, во все стороны летели брызги. Текло, текло так, что, казалось, открой рот – тут же и захлебнешься. Ах, смешно! Эльга выставила ладонь дождю.
– Не чудите, госпожа мастер, – произнес Сарвиссиан. – Вот треснет Киян-воин копьем по темечку…
– Не треснет!
– Откуда вам знать?
– Я в букете, дядя Сарви!
– И что?
– Куда ж я из него денусь? Я здесь!
Нет, будь дождь чуть потише, Эльга, не утерпев, слетела бы с фургона и побежала по моховым кочкам рядом. С коленцами и хохотом, не разбирая дороги. Плясунья, как она есть! Капли, будто пальцы, касались лица. Что-то меняют в ней? Поправляют на лету? Рисуй, рисуй меня, дождь! Какую есть.
– Ф-фу!
Эльга плюхнулась на сиденье рядом с Сарвиссианом и стала выжимать подол платья.
Дождевые тучи ползли себе дальше на юг, низко опуская белесые сосцы ливня, но над фургоном сеяло уже мелко, а в пустоши впереди неуверенно возвращались краски. То один, то другой солнечный луч пробивался сквозь редеющую пелену, похожую на вытертый малахай, и мох взрывался искристым сиянием.
Как же такую красоту не перенести на доску?
От мокрой одежды Эльга продрогла и, набивая букет, постукивала зубами. Листья терлись о пальцы – холодно.
– Вот.
Сарвиссиан набросил плащ ей на плечи.
– Д-долгой жизни, – благодарно кивнула Эльга.
– Простынете ведь, – с жалостью посмотрел на нее извозчик. – Переоделись бы в сухое.
– Я сейчас. Только д-доделаю.
На доске сверкала каплями кочка, и в каждой капле отражался, подрагивая, мир, и фургон, и усталые лошадки, и Сарвиссиан, выглядывающий из-за девушки, рассыпающей по доске влажные листья.

До Ольлохоя добрались только через два дня.
Заночевали в кобельцах с торговым лабазом на сваях (от мышей да лисиц, сказал суровый хозяин). В кобельцах жили две семьи, занимались охотой, пытались разводить тех же северных лисиц с пушистым серебристо-темным мехом. Торговали с дикарями за железо, посуду, стекло и дерево.
– У торонгаев, по-ихнему – людей-под-небом, свои правила, – напутствовали они Эльгу. – В чолом заходят – кланяются, обязательно надо сказать: «Йоккымха», что значит «мир этому месту». Непременно потом кланяются старшему и по шкурам, к очагу, подползают на коленях. Еще нужен подарок, если ты новый человек в чоломе. Кувшины, железные миски, жестяные колокольчики, игрушки – очень ценят. Говорить можно, только когда старший за трубку возьмется. Они верят, что моховой дым не дает человеку неправду говорить.
Эльга набила им два букета. Молодую, смешную лисичку, которая одним своим видом вызывала спокойствие, и солнце, встающее над моховыми пустошами.
В Ольлохое деревянный дом был всего один – представителя вейлара. Зато чоломов стояло штук пятнадцать. Тянулись вверх сизые дымки. За изгородями ходили олени. Дети в меховых малахаях носились между саней и растянутых на шестах шкур. На приезжих вроде и не глазели, не невидаль, но нет-нет и косились, украдкой показывая пальцами.
Чолом старейшины был украшен ветвистыми оленьими рогами и красными лентами, полог был отогнут вверх – хозяин дома.
Сарвиссиан внутрь не полез, отговорился ревизией фургонного добра.
– И оси надо проверить, – сказал он, поглядывая на объезжающего оленью упряжку торонгая. – И лошадок покормить, и просушить наконец мешок ваш, госпожа мастер. Да и присмотреть тут за всем. А то чудится мне – вороватый народец.
Эльга согласилась, постояла перед узкой щелью входа, соображая, во что можно постучать (не во что), и нырнула внутрь чолома.
– Йоккынха, – сказала она сразу, чем вызвала смешки и перешептывания.
Когда глаза после светлого дня привыкли к полутьме, Эльга увидела рядком сидящих у задней стенки – седого, морщинистого старика в центре, двух девушек справа от него (постарше Эльги) и двух мальчишек, наверное, пяти и десяти лет слева. Все они были в меховых малахаях. Малахай старейшины был расшит бисером, у девушек узором по плечам и груди шла светлая выпушка, у мальчишек имелись капюшоны, и старший не преминул его с вызовом напялить на голову.
Пахло дымом, уходящим в прорехи от скрестившихся наверху жердей, жиром, мясом, человеческим телом, с неделю не знавшим воды.
– Йоккынха, – снова повторила Эльга.
Она поклонилась старику, упала на колени и протянула букет из листьев на доске – Ольлохой в треугольниках чоломов. Старейшина даже не глянул, передал подарок одной из девушек, а та ловко сунула его куда-то в темноту за спиной.
Младший мальчишка подбросил в очаг серый моховой ком, и от распространившихся по чолому едких дымных завитков у Эльги защипало в глазах. Она молчала. Торонгаи смотрели на нее, старейшина, казалось, не мигал, а девушки неслышно перешептывались, едва соприкасаясь головами.
Наконец старик что-то пробормотал и вытянул из-под колена длинную костяную трубку.
– Можешь говорить, – перевел его фразу старший мальчишка.
– Я – мастер листьев, – сказала Эльга.
– Оттхой ня сэхэнгона ньяда номпына амэ тэха, – произнес малолетний переводчик. – Теня ханен э ру.
Старик кивнул, засыпая в трубку зеленые моховые веточки. Эльга расслышала то ли кряхтение, то ли кашель, но оказалось, что это значит:
– Нам этого не нужно.
Эльга растерялась.
– Это бесплатно. В этом нет ничего страшного. Я хотела бы делать букеты для вашего народа.
Старейшина, выслушав мальчишку, качнул головой. Длинным пальцем он выскреб из очага щепку и подпалил мох. Глядя на огонь, мелкими затяжками хозяин раскурил трубку, а затем выдул через ноздри пышные дымные усы.
За дымом потянулись слова:
– Торонгай сэхэгонынь э ванья, торонгай тыван ядарне.
Переводчик шмыгнул носом.
– Мы – люди этой земли, мы не знаем деревьев.
– Я покажу, – сказала Эльга. – Вы можете испытать меня.
Старейшина чмокнул губами, и трубка описала круг перед лицом девушки.
– Охой. Тывэй нья.
– Хорошо, – перевел мальчишка. – Нарисуй меня.
Девушки захихикали. Младшему мальчику надоело сидеть, и он пополз мимо Эльги к выходу из чолома. Не удержался, ущипнул за ногу.
– Нээнгай! – погрозил ему пальцем старик.
На короткое мгновение плеснул дневной свет.
– Я возьму доску и листья, – сказала Эльга, поднимаясь.
– Энен, – остановил ее жестом старик и, приподнявшись, вытянул из-под себя небольшую дощечку. – Эт.
– Делай на этом, – сказал мальчишка.
– Но мне нужны листья.
Старейшина пососал трубку, прищурился и буркнул что-то девушкам.
– Охой, – поклонились те и также поползли к выходу.
Свет задержался в чоломе подольше, и Эльга смогла рассмотреть висящие над головами связки сушеной рыбы и тонкие полоски вяленого мяса, пучки травы и бусы из грибов и ягод, разглядела железную утварь, закопченный таз, шкуры и одеяла, разбросанные повсюду, комья одежды и поддернутые под жерди тряпки и рукавицы.
Старик прикрыл глаза. Мальчишка подбросил в очаг несколько веток, на выступающие камни поставил сковороду, зачерпнул пальцами из горшка и шлепнул на железную поверхность кляксу желтого жира.
Интересно, как девушки будут просить листья у Сарвиссиана? – подумала Эльга. Жестами? Или объяснятся с ним по-своему? Она повертела в руках дощечку, провела ладонью по шершавой, чуть выгнутой поверхности, чувствуя, как отзывается печати на запястье дерево.
– Сахэ лаунта, – сказал старейшина.
– Слишком молода, – перевел мальчишка.
– Я – ученица мастера Мару, – сказала Эльга.
– Ня канхя Мару номпына.
Старик, промолчав, занялся трубкой.
Появившиеся снова девушки бросили на колени Эльге несколько комьев белого, серого, сизого мха, приговаривая: «Уня хамэ, уня хамэ», и забрались на свои места. Узкие щелочки глаз весело поблескивали.
– А листья? – спросила Эльга.
Старик шевельнул бровями.
– Ике?
– Зачем?
– Как? Я делаю букеты из листьев.
– Э туген нян севха? – последовал вопрос, который мальчишка тут же перевел как: «А чем наш мох хуже?»
Жир зашипел на раскалившейся сковороде, распространяя густой, тошнотворный запах.
– Хорошо, – сказала Эльга, стараясь дышать коротко, по чуть-чуть, – я попробую.
Но старику этого согласия оказалось мало.
– Тя хэня ухоня, – проскрипел он, вытянув конец трубки изо рта и коснувшись им глаза.
– Чего?
Мальчишка тем временем добавил к растекшемуся жиру связку влажных, красно-серых кишок. Кишки зашипели, плюясь каплями воды.
– Тебе завяжут глаза.
– Зачем?
Мальчишка лопаткой помешал кишки, потом передал сковороду под надзор одной из девушек, а сам встал и, вытерев руки о малахай, вытянул из-под жерди тряпку.
– Хэна номпына эвык ухоня, – заявил старик.
– Настоящему мастеру глаза не нужны.
Девушки захихикали, словно услышали смешное. Малолетний переводчик обошел Эльгу и, сопя, повязал сложенную тряпку ей на лицо. От тряпки слабо пахло рыбой. Огонь едва-едва проглядывал сквозь ткань дрожащим пятном. Все остальное пряталось в дымной, прогорклой темноте.
– Тывэй, – сказал старейшина.
– Охой, – сказала Эльга и поклонилась.
Пальцы нащупали доску, очертили ее края. С этим ясно, подумала она. Теперь мох. Где мох? Ага. Эльга сложила колкие комья на коленях, отщипнула веточку, помяла в ладони. Веточка согнулась, потом треснула, теряя то ли листики, то ли чешуйки. Пойдет.
Старейшина.
Эльга подняла голову. Действительно, зачем ей глаза? Узоры торонгаев были прекрасно видны и сквозь тряпку. Убористая, плотная вязь, полная тонких трещинок и теней, чудная, но прекрасная. Да, листьями здесь было бы не вытянуть, только мох, мох. Белый пойдет сединой, серый станет основой. Сизый…
Эльга разделила комья и подержала над ними ладонь, будто над огнем. Чу, чу, чужачка, – затрещали комья. Чу, чего надо? Работы, сказала она им. Чу, чудишь? Не помяв, работы требуешь? Совсем дикая.
Пришлось мять. Пришлось осторожно изучать, оглаживая, ножки и веточки, сплетающиеся в узорчатую шапку. Где-то совсем в другом мире шипели поджариваемые кишки, потрескивали камни, позвякивала сковорода и затягивался дымом старик-торонгай.
Протянув руку, Эльга окунула мох прямо в растопленный жир.
– Хэй! – воскликнул мальчишка.
Но скорее удивленно, чем предостерегающе.
Мох рассыпался по доске, и из-под пальцев появились белые волосы, изрезанное морщинами длинное лицо. С новыми веточками оформились сизые щелки глаз, проросла щетина, неряшливые седые усы пробились над губой.
Эльга остановила руку. Не то. Совсем не то. То есть все правильно, но… не правильно.
– Номпына, – с усмешкой вдруг произнес старик.
Эльга закусила губу.
Старейшина кутался в дым, как в плащ или в шубу. Как в малахай. Что там, под малахаем, и не разберешь. То-то он пыхтит, прячется. Хитрит. Сидит, окуривает себя. Понятно, потому и букет кажется неправильным. Другой узор хоронится под первым слоем. Другой.
Эльга наклонила голову.
Сколько она сидела так, замерев, она не смогла бы сказать. Возможно, всего лишь вдох-выдох. А может, и несколько часов.
Но, уловив в дыму золотистый всплеск второго слоя, Эльга его уже не отпустила. Расшелушила, освободила, залюбовалась. Ах, хитрец старик! Пальцы – туп-топ-топ – заработали снова, веточка к веточке, чешуйка к чешуйке, здесь глаз, здесь рот, здесь рука, здесь малахай, подоткнут, сбит в складки-волны, и малахай, и моховое море одновременно.
– Все.
Эльга протянула букет старику, другой рукой сдергивая повязку.
Плыли вверх косицы дыма, шуровали лопатками девушки, гоняя обжаренные кишки по сковороде. Мальчишка костяным гребнем расчесывал деду волосы. Старик же держал дощечку так, что лица его видно Эльге не было.
– Эттама? – произнес он.
– Что это? – перевел мальчишка.
– Вы, – сказала Эльга.
– Ня?
Старик повернул дощечку букетом к Эльге. Из узоров сизого, белого и серого мха на дереве прорастал ребенок нескольких месяцев от роду. В одном кулачке его была зажата длинная костяная трубка, в другом – оленьи рога. В широко раскрытых глазах отражался дым, струйками уходящий сквозь верхушку чолома.
На седого, морщинистого старейшину ребенок никак не походил. Впрочем, стоило взглянуть внимательней…
– Вы, – улыбнулась Эльга.
– Ня? – повторил старик.
Он снова, приопустив, повернул букет к себе. Несколько мгновений брови его сдвигались друг к другу, не предвещая ничего хорошего, челюсть ходила из стороны в сторону, а желтые зубы перетирали мундштук. Мальчишка, расчесав дедовы волосы, собрал их на затылке и зафиксировал гребнем.
– Ня…
Старик вдруг закачал головой, затрясся и рассыпался мелким смехом, показывая на Эльгу трубкой.
– Номпына, номпына.
Рассмеялся, захлопал в ладоши мальчишка. Девушки, кланяясь, нырнули лицами к огню. Едва о сковороду не побились.
– Номпына!
Из вороха зашевелившихся шкур у стенки неожиданно для Эльги выбралась косматая женщина в меховом малахае и набросилась на старика с кулаками. Старик отворачивался, высоко отставляя букет, а женщина, войдя в раж, принялась бодать его лбом.
– Эстава хэнья ухома, кэнык ыссам!
– Жена, – пояснил мальчишка. – Ругается.
– Чу! – приговаривал старик, хихикая. – Чу!
Он был совсем как ребенок. Впрочем, внутри он и был ребенком, будто каждый день заново открывающим мир, любовь, свет. Удивительный старик!
– Усь! – сказал он жене, которая задумала, видимо, его повалить, потому что перехватила поперек туловища. – Номпына ахья.
– Номпына?
Женщина, будто только что заметив, повернула к Эльге немолодое, морщинистое лицо и, расцепив руки, недоверчиво сощурилась.
– Йоккынха, – поклонилась Эльга.
Женщина издала горловой звук, будто проглотила залетевшую мошку.
– Йоккымха, – поправила она.
– Номпына тывэй нья, – подсунул букет ей старик.
– О, – сказала женщина.
Потом пихнула хихикающего мужа локтем, села удобней, разгладила складки малахая, размотала бусы на шее и поправила волосы.
– Тывэй нья!

Всему Ольлохою Эльга набила букеты из мха и северной голубели. Но и листья пригодились – полукровок было много. Торонгаи охотно принимали в своих чоломах людей Края и, кажется, даже поощряли мимолетные связи своих жен и дочерей с заезжими. Поэтому на букетах нет-нет и пробивалась ольха, а за ней – липа, а за ней – береза. Много всего!
Старейшина подарил ей свою костяную трубку, и она оказалась сродни печати на запястье. Любой чолом для Эльги теперь был открыт, в каждом почитали посадить ее ближе к очагу и накормить рыбой, мясом или ягодами. Сарвиссиана считали ее мужем, как ни уверяли хозяев в обратном.
Торонгаи были людьми наивными, непосредственными, смешливыми, в букетах часто не было второго, тайного слоя, потому что весь торонгай был в первом, похожий то на оленя, то на птицу, то на крупного медведя. В их душах были пустоши и чоломы, море, звери и длинные песни, которые поются во время долгих поездок на санях.
Узнавая себя в моховых узорах, торонгаи радовались, как дети. Букеты в чоломах размещали на жердях как можно выше, и они висели там, провожая вытекающий в небо дым.
Эльгу свозили на оленях к самому морю. Несколько часов она набивала ленивые, темно-синие волны, наползающие на холодный песчаный берег, крикливых птиц, поселившихся на прибрежных скалах, седое небо и плывущий в нем птичий пух, разбитое днище барка. Букеты несли спокойствие и простые радости, соленый ветер, простор, огромность мира вокруг.
Из Ольлохоя взяли восточнее, повернув на единственную дорогу, где мог пройти колесный фургон. Чаровень, первый месяц лета, слился у Эльги в сплошной узор из моховых пустошей и редких стоянок, чоломов и улыбчивых торонгаев в меховых малахаях. Номпына, о, номпына! Потом потянулась тайя-га, или «темное место».
«Темным местом» звался густой сосновый, еловый, пихтовый лес, протянувшийся далеко за границы Края.
Здесь жили лесорубы, пильщики, углежоги и смоловары. Лес сплавляли по местным рекам. На небольших делянках растили рожь и овес, на пасеках гнали вкуснейший темный мед. Охотились на лосей, медведей и волков. Лойда был единственным крупным городом. Страшно подумать, тридцать домов! Край для этих застрявших в «темном месте» людей был чем-то далеким, почти сказочным, знали о нем мало, в основном из новостей чуть ли не годичной давности. Да и чего знать-то, если от краевых налогов ты освобожден? Довольно и этого!
Тайя-га ничего, кроме ежедневного тяжелого, изматывающего труда, предложить не могла, что, конечно, накладывало отпечаток на людей – почти все они были хмурые, замкнутые, молчаливые, даже женщины и дети.
Отметившись у закутавшегося в меха энгавра, Эльга день просидела на городской площади, предлагая набить букет любому желающему. Никто даже не поглядел в ее сторону. Сарвиссиан попытался было уговорить на портрет одного смоловара и получил в челюсть. Будто предложил краденое.
Тогда Эльга пошла по домам, таким же кряжистым и мрачным, как их хозяева.
От услуг ее отказывались, зачастую молча с первыми словами закрывая перед ней двери. О букетах здесь не слышали и слышать не хотели. О мастерах Края думали разное, у них были свои мастера, которые знали лес и умели с ним говорить.
Кое-как за двойной эрин Эльге удалось уговорить угрюмую вдову послужить образом для букета.
– Что делать-то нать? – спросила та, заведя гостей в низкий бревенчатый дом.
– Ничего, – сказала Эльга. – Сидеть.
– А он шо делать бут? – кивнула вдова на Сарвиссиана.
Она сняла платок, распустила волосы, расстегнула перешитый с мужского плеча горжет с коротким рукавом, бросила на стол пояс.
– Ничего.
– Смотреть тоисть?
Сарвиссиан сплюнул.
– От дура-то!
– Ты иди, иди тогда со двора, – прогудела женщина. – Нам глазастых не нать.
Лицо у нее было тяжелое, но не лишенное приятности. В густом, низком голосе проскальзывали командные нотки.
– Я рядом, госпожа мастер, если что, – сказал обиженный Сарвиссиан и вышел.
– Все снимать нать? – продолжила раздеваться вдова.
– Нет!
– А шо?
Женщина застыла, недоверчиво глядя на Эльгу.
– Просто сядьте, – улыбнулась девушка.
– И за это – двойной эрин?
– Да. Я сделаю букет.
– Чудно.
– Я знаю.
Эльга сняла сак со спины.
– Так и куда мне? – заповорачивалась женщина. – Иль стоять?
– Если можно, то к печке, где свет из окна.
Вдова кивнула.
– Так можа мне в чистое?
– Не надо.
Эльга села на стул у стола, приготовила доску, запас которых почти исчерпался, обвела ладонью линии, чувствуя теплый отзыв дерева.
– Так я сажусь? – спросила женщина, не решаясь до конца опуститься на лавку.
– Да.
– Дейка! – крикнула вдова куда-то вглубь избы. – Дейка, ты жив там?
– Жив!
Из темноты дверного проема прискакал мальчишка лет семи в длинной, до пят, рубахе, видимо, отцовской. Светленький, худой, большеротый. В руках у него были грубо выструганные из сосны фигурки – лошадь и, кажется, вставший на задние лапы медведь.
– На, спрячь денежку.
– Денежка большая? – спросил мальчишка, постреливая на Эльгу карими глазами.
– Большая.
– Это хорошо.
Дейка очень серьезно кивнул и убежал. Монета – в кулачке, животные – под мышкой. Медведь, правда, все-таки вывернулся и упал.
Женщина села.
– Я готова.
– Хорошо.
Эльга запустила руку в сак, в пальцы ткнулся моховой ком, похожий на капустный кочан.
Женщина с некоторым беспокойством следила за ее манипуляциями. Была она пихта, сосна, кедр и немного здешней мелкой березы, листьев с которой Эльга успела нахватать по пути. Существовал в ней надлом, видимо, связанный с гибелью или пропажей мужа, но надлом этот уже затек смолой и со временем не разрушил окончательно, а только, пожалуй, укрепил. Сын, Дейка, был ее надеждой и смыслом теперь.
Под Эльгиным взглядом хозяйка сложила крупные, перевитые венами руки на коленях.
– Я шо, не так выгляжу? – спросила она. – Может, платок обратно?
– Нет, все в порядке, – сказала Эльга, – я думаю.
– А, то хорошо, – закивала вдова, – вы думайте, сколько нать. Хоть до вечера.
– Спрятал! – крикнул из темноты Дейка.
– Курей посмотри, – отозвалась женщина.
– Хорошо.
Стукнула невидимая дверь.
Эльга перебрала в саке листья, просыпала первую горсть и тут же смахнула ее на пол. Она вдруг обнаружила, что букет, который она собирается набить, никак женщине не поможет. Не всем нужно смотреть в самих себя, некоторые пережили и перебороли в себе и отчаяние, и страх, и повели через жизнь новый узор.
Это – прошлое.
Тогда – Дейка? Тоже нет. Женщина не пестовала образ сына в душе, и он не нужен ей был ни напоминанием, ни красивой дощечкой в углу. Дейка, он в сердце, и под рукой, и в будущем. Надежда. Опора.
Туп-топ – выбили нетерпеливые пальцы.
Эльга зажмурилась. Значит, решила она, это будут просто свет и радость. Чистое чувство, если у меня получится. Я же давно хотела что-то такое попробовать. С шиги. Или даже раньше. Чтобы выдохнуть так и… полететь.
Тогда берем первое. Эльга посмотрела на женщину и зачерпнула мелкой березовой смушки. Ш-ших. Это в центр. Затем мох – мягкой опушкой. Это второе. И хвоя, много хвои, рыжей и голубоватой. А к хвое – ива. И горицвет. И голубель – оттенком.
Хорошо.
Эльга набивала по наитию, частью заглядывая в женщину, частью извлекая ощущения из собственной памяти.
Букет получался странный, узор кружил, рассыпался по доске моховыми завитками, громоздился лиственными, игольчатыми слоями. Казалось, вот-вот закончится, но нет, пальцы вбрасывали чарник, ромашку, цыпку, и букет словно вздыхал, принимая продолжение, и расступался для связок и переходов, для нового рисунка.
Вот река. Вот шига. Вот сладкий мед, который тянется из сотов, его никак не поймать на язык, смешно. Вот снег и муж, выбравшийся из избы, ошалевший: сын родился, сын! Вот лошадь, теплыми губами ткнувшаяся в опасливо протянутую детскую ладонь, аж щекотно. Вот ягоды, вот первые шаги, вот солнце.
Ток, туп-ток.
– Скоро уже? – спросила женщина.
– Что? – подняла голову Эльга.
– Завечерело, сына кормить нать.
– Простите.
Эльга устало потерла шею, вгляделась в букет. Неуверенная улыбка раздвинула ее губы. Ноготь мизинца нанес последний штрих, подрезав лишнее.
– Кажется, все.
– Хвала Матушке-Утробе! – Женщина поднялась, шевельнула плечами. – Я уж думала, и ночь сидеть нать. Долго сидела.
Подоткнув платье, она шумно завозилась у печки, несколько раз стукнуло кресало, пока искры не подожгли ветошь и вверх не плеснула тонкая струйка дыма.
– Дейка!
Раздался топоток быстрых мальчишеских ног.
– Да, мам.
Мальчишка выбежал к столу, мимоходом вытирая о рубаху пальцы.
– Садись. Нет, три поленца еще принеси.
– Ага.
Дейка исчез снова. Раздув огонь, женщина обернулась к Эльге.
– С нами поужинаете иль как?
– Нет, я пойду, – сказала Эльга.
Узор переливался, даже светился слегка. Пальцы как взялись оглаживать завитки, так и не могли остановиться. Хвоинки, листья, цепкие моховые веточки шептали всякое, ласково покалывая кожу.
– Так вы всё?
– Да, – кивнула Эльга, с трудом отводя ладонь от букета.
– От и славно.
Женщина загремела посудой. Дейка тем временем, прискакав, свалил поленья у печки. Покосился на Эльгу, спрятал руки за спину, отступил за мать.
– Садись за стол, – сказала ему та.
– Букет лучше напротив двери повесить. – Эльга поднялась со стула. – Чтоб дышал. Иначе раньше времени потемнеет.
– Что? – обернулась вдова.
– Напротив двери. Лучше сохранится.
Эльга протянула букет женщине.
– Но я…
Брякнула, покатилась по полу ложка.
– Что это? – каким-то тихим, удивленным голосом спросила женщина.
– Ваш букет.
– Мой?
– Вы смотрите на него почаще. Утром и вечером, – сказала Эльга. – Когда тяжело.
Женщина не ответила. Взгляд ее не мог оторваться от букета, а лицо медленно светлело, утрачивая напряженную замкнутость и строгость.
– Вы как, – прошептала она, – откуда…
Из глаз ее покатились слезы.
– Ма-ам, – обеспокоенно протянул Дейка, сползая с лавки.
Женщина качнулась, последовал глубокий вдох, и несмелая, видимо, давно позабытая улыбка изогнула губы.
– Неси денежку, сынок.
– Какую? Ту, что спрятал сейчас?
– Всю.
– Всю-всю?
– Постойте ужо. – Женщина поймала собравшуюся уходить Эльгу за рукав, заглянула в глаза. – Я вам вашу денежку верну. Но много сверх не дам. Нету.
– И не надо, – улыбнулась Эльга. – Энгавр платит.
– Так шо я…
Женщина как-то потерянно оглянулась, словно впервые замечая, где находится и что за стены теснятся вокруг.
– Мне бежать? – решил уточнить Дейка.
Он был сердит, и ему было жалко денежек.
– Нет, – сказала Эльга, пользуясь тем, что женщина, снова наткнувшись взглядом на букет, не услышала вопрос сына.
– Но отблагодарить… – прошептала женщина. – Как же без этого?
– Как вас зовут?
– Ифьера.
– Ифьера, – сказала Эльга, – я делаю букеты, потому что это мое мастерство. И я очень рада, что они что-то хорошее, нужное дают людям. Поэтому если вы действительно хотите меня отблагодарить, то лучше расскажите обо мне в городе. Я сижу на городской площади, сразу за шкурником. Но через три или четыре дня отправлюсь дальше.
– Госпожа…
Женщина опустилась перед девушкой на колени и поцеловала руку.
– Зачем? – отступила, краснея, Эльга.
– Я расскажу, – закивала Ифьера, не спеша выпускать ее пальцы из своих, – вы простите меня, я не думала… Я уж глупостей каких передумала…
– Долгой жизни, – сказала Эльга, прощаясь.
Пальцы наконец освободились.
Ифьера так и запомнилась ей стоящей на коленях в темном, расшнурованном на груди платье, с распущенными волосами и с лицом, подсвеченным языками пламени, на котором застыло странное выражение – соленого, обретенного через горечь счастья.
На следующий день у чурбачка на площади, где сидела Эльга, было не протолкнуться. Сарвиссиан встал на страже, допуская к госпоже мастеру мрачных лесорубов, смоловаров, охотников и их жен по одному.
Эльга перекусывала на ходу и набивала, набивала, набивала букеты, раздавая запечатленные на дощечках радость, упорство, смелость, мечты, веселье, отголоски внутреннего света, надежду и память.
Туп-ток-ток.
Это была жизнь. Это были многие жизни, которые она проживала вместе с людьми, рассыпаясь листьями и собираясь в узоры. Дышала, злилась, сдерживалась, любила и расставалась. Она вручала дощечки, и одаренные отходили, смущаясь, или хохотали, или пускались в пляс, или тихо пытались оставить нехитрые свои подарки. Свет букета проникал в каждого, расправляя плечи, выжигая тоску, делясь радостью и ожиданием будущего.
Под конец Эльге устроили, наверное, самые шумные проводы в недолгой истории Лойды. Фургон медленно катил по кривой улочке к распахнутым воротам, и люди выходили из домов и шли следом.
– Долгой жизни, госпожа мастер! Храни вас Матушка-Утроба, – говорили они и кланялись.
Эльга сидела у заднего борта и смотрела на них блестящими глазами.
– И вам долгой жизни! И вам!
Она подбрасывала листья вверх, и они взмывали над головами и кружились, соединяясь в мимолетные картины, в плывущих по небу птиц, улыбки, тайя-гу в колючем и мрачном своем великолепии. Эльга думала, как хорошо, что госпожа Мару заметила ее, глупую, на том выступлении мастеров. Долгой жизни, долгой жизни вам, мастер. Ведь иначе она не смогла бы никому помочь, не освободила бы свет этих людей, не разглядела красоту их узоров.
Ах, сколько бы всего она пропустила! Сколько несчастий случилось бы, сколько слез пролилось!
Сердце Эльги тревожно сжималось от этой мысли, и она все громче отвечала на затухающие голоса выстроившихся в воротах горожан:
– Долгой жизни! Светлой радости!

То ли проблеск в очередной раз явил свою темную сторону, то ли после изматывающей работы над букетом для Башквицев и Ружей ее наконец настиг припозднившийся упадок сил, но пять дней после Лойды Эльга провела в фургоне, чувствуя себя хуже отбивной. Было тошно. Она лежала, сжавшись в комочек и распихав листья и солому от себя подальше – терпения не было слушать их шепот и касаться пальцами. Болели и ныли запястья, в голове шелестело, будто там пророс подлесок, а на языке копилась горечь. Сарвиссиану приходилось кормить ее чуть ли не насильно.
Хорошо, что три из этих пяти невозможных дней они провели на торговом барке, сплавляясь по Зыби до Осовья. Плеск воды, скрип снастей и дерева, легкая качка действовали умиротворяюще. Река убаюкала боль и шелест под черепом. Листья притихли. Пришел мягкий сон. Под конец путешествия Эльга даже нашла в себе силы выбраться на корму и сидела там, глядя на ленивое течение воды, пока барк медленно правил к берегу, к деревянной пристани с фигурками людей и выстроившемуся чуть выше, на холме, городу.
Зыбь была полна скрытого движения, в толще течения виделись смутные силуэты рыб, а может, утопленниц, волею Матушки-Утробы ставших кэттаровой свитой и хранительницами реки. Ветер пытался выцепить прядку из-под платка. Веяло прохладой. Рукой до воды было не достать, высоко, но пальцы примерялись к мелким волнам – вверх-вниз, плеск, впадинка, солнечный блик, снова вверх-вниз, интересно, можно ли перенести речку в букет?
– Как вы, госпожа мастер? – встал рядом Сарвиссиан.
– Хорошо, – сказала Эльга.
– В Осовье останемся или направимся сразу в Готтурн?
– Пока не знаю. Я хотела бы увидеть Храбрые горы и Телегумские леса, но их, кажется, нет. Или мы не добрались?
Сарвиссиан присел на борт, рискуя свалиться в воду.
– Я бы не хотел жить так, – сказал он, помедлив.
– Как? – подняла голову Эльга.
– Как вы, госпожа мастер. Как госпожа Мару. Никакой радости. Вы же или работаете, вся в листьях, или в лежку лежите.
– Вы тоже, дядя Сарви, или на скамейке, или в фургоне.
– Так мне не в тягость. Я и остановлюсь, где захочу, и с людьми поболтаю, и пива попью. Это у нас с вами просто заезд долгий, а так я ведь обратно к Ильме вернусь. К снежнику-то точно.
Эльга улыбнулась.
– Так и я вернусь в Гуммин.
– Да я не о том, – вздохнул Сарвиссиан. – Листья человека рядом не заменят, а вы все с ними, головы не поднимаете. Я уж и госпоже Мару про то говорил, но, видимо, без толку.
– Это мастерство.
– Так то понятно, что мастерство из вас все соки сосет и сверх меры требует. Смотреть жалко, госпожа мастер, какая красота пропадает. Глядишь, еще парня себе из листьев набьете, раз настоящие не по нраву.
– Вам же нравилось, что я набиваю.
– Мне и сейчас нравится, – сказал Сарвиссиан, – от некоторых – хоть в пляс, но жизнь, она же так под носом и проскользнет. Жалко.
Эльга хотела сказать, что Сарвиссиан ничего не понимает, но на палубу высыпала команда, и капитан и боцман в две луженые глотки принялись гонять ее от носа к корме и обратно, готовя барк к швартовке и разгрузке.
Спустили парус. Эльгу и Сарвиссиана загнали в фургон, чтоб не мешались, он и так всем был будто бельмо на глазу, но чего не потерпишь за пять эринов. В фургоне были слышны грязные слова и крики чаек, натруженный скрип корпуса, Сарвиссиан успокаивал лошадок, обещая им скорую твердую землю под копытами.
– Концы бросай! – раздалась звучная команда, приправленная терпким словом.
– Кранцы готовь!
Скоро барк дрогнул и замер, покачиваясь, на месте. С громким треском спустили сходни, носовые и кормовые. В борт фургона стукнула ладонь.
– Выезжайте.
Сарвиссиан полез на передок.
Один из матросов взял лошадок под уздцы и повел с барка к сходням. Колеса прогрохотали по доскам. Под полог плеснули запахи рыбы, рыбьей требухи, костра и дегтя.
– С дороги, с дороги!
Эльга присоединилась на скамейке к Сарвиссиану. Вокруг муравьями сновали люди в крепких матросских куртках и широких штанах или перевязанных ремнями робах, грузились на широкие подводы тюки и мешки, гудело многоголосье.
Минут за десять добрались до Осовья, имевшего низкую каменную стену и недостроенную воротную арку. Потом была гостиница и обед, который Эльга, удивляясь самой себе, неожиданно съела весь. Позже, прихватив тощий сак, она прогулялась по городу, и пальцы ее, оживая, легко выстукивали по бедру, едва в поле зрения попадалось что-то примечательное. Вот каменная колокольня, вот пахнущий стружкой плотницкий закуток, вот медные кувшины, выставленные в лавке на продажу, один с тонким и длинным, загнутым носиком.
А вот люди. Туп-туп, ток-ток. Разные. Души в узорах, сосна, береза, мох, лиственница, цветы, ковыль и вереск.
Все видно, все вернулось.
Эльга прошла по площади, на которой выступали артисты и кружился на задних лапах под гудение дудок рыжий пес, миновала рыбные ряды и вышла за городскую стену.
Пристань, серые домики, сгрудившиеся около нее, три длинных, выкрашенных белой краской склада и река ее не заинтересовали. Эльга свернула в другую сторону, к лесу, темнеющему за лоскутом поля. По стерне на кромке поля она вышла на опушку и углубилась в осинник. Здесь было нахожено, множество тропок убегали вглубь, играя в прятки с деревьями. Шелест листьев накрыл девушку с головой.
Ах, милые мои! То одного, то другого ствола она ласково касалась ладонью. Туп-топ – выбивали пальцы, и сверху, из просвеченных солнцем крон, в ответ пощелкивали белки и чирикали лесные пичужки.
Вот уже и чаровень сменился солнцедаром, скоро пожатье, конец лета, время настоящих лиственных красок. Здравствуйте, здравствуйте! Какие новости?
Ш-ш-ш…
Лес притих и вдруг ответил колким, как дождь, шорохом: бегут, бегут! Все бегут! Тревога рассыпалась по кронам. Эльга завертела головой. Куда бегут? Зачем бегут? Она поневоле убыстрила шаг, выглядывая свет сквозь ветви, словно слова скакали по ним от нее, мелькали зыбкими силуэтами.
Бегут! От смерти бегут!
От смерти? Сделав несколько шагов, Эльга остановилась. Ветерок подул зябкий, забрался куда-то под кожу, продрал до костей.
От смерти?
Ш-ш-ш-да, ответили листья. С тангарийской границы, с приграничья, с Аветы и с Оброка, на восход, на юг, на север.
Эльга поежилась. Неправда, мотнула головой она. У нас войска, у нас мастера, у нас – кранцвейлер. Неужели все плохо? Я не слышала от людей. Люди и не скажут, зашелестели листья, люди не знают пока.
Тангарийцы побеждают?
Один, пролетело по кронам, один всех победил. Встал один, а те, кто был напротив, все умерли. Мастер. Мастер смерти. По деревьям поплыл узор, двигающаяся картинка, где шли и падали люди, головы у некоторых взрывались, ломались ноги и руки, у кого-то горлом текла кровь, кто-то стоял и дергался, как в плясунье.
Много, много людей.
– Хватит! – крикнула Эльга, зажмуриваясь. – Я не слушаю вас и не смотрю!
Листья притихли, и девушка какое-то время на ощупь обрывала их с веток, царапая руки и стараясь не заплакать.
– Не хочу, – шептала она. – Не верю.
Эльга так и ушла, не попрощавшись. Лес был нем.

Дальше это забылось.
Тревога позудела день или два, пальцы, сердце, душа требовали работы, и Эльга вновь взялась за букеты. Букеты вытеснили дурацкий осиновый шелест, тем более что желающих было хоть отбавляй.
Она набивала людей таких, какими они были, и таких, какими хотели быть, совсем легко правила узоры, сделала десятка три букетов-писем и букетов, остающихся у родных с тем, чтобы они знали, все ли в порядке с покинувшими дома сыновьями. Оказалось, что недавно кранцвейлер Руе объявил новый набор в защитное войско и от вейлара потребовалась сотня с лишним юношей.
Эльга набивала надежду и домашних любимцев, тихую радость и грозовое небо, ожидание и ветер, пробегающий по макушкам елок. Ей казалось, с каждым букетом она видит узоры иначе, не ярче или отчетливей, а несколько по-другому, усматривая неявную связь и тонкие соединения-извивы. Раньше она этих особенностей точно не различала и на прошлые, полугодичной или трехмесячной давности букеты смотрела не без оторопи: Матушка-Утроба, как же грубо, почти вслепую она работала!
Движения ее стали скупы.
Меньше игры, меньше суеты и взмахов на публику. Листья сразу ложились ровными рядами, в одном месте подоткнуть, в другом подрезать. Да и самих листьев требовалось все меньше. Там, где раньше на букет уходило с четверть сака, теперь хватало нескольких горстей. Пальцы следовали за глазами и полетом мысли, не уступая им в скорости. Простые букеты пеклись как пирожки. А сложные приносили тайную радость, когда исправленный узор начинал светиться внутренним светом.
За Осовьем последовал Готтурн, большой город, за которым на восходе вставала стеной тайя-га, непроходимая, непролазная, чужая. От Готтурна, остановившись в нем на неделю, взяли уже западнее, к более обжитым местам.
Люди и дни слились для Эльги в череду букетов, и она, пожалуй, не смогла бы сказать, где побывала, потому что в памяти ее вместо городков, наделов и местечек теснились узоры. В редкие дни она брала отдых, но никуда не ходила, лежала с закрытыми глазами на гостиничной кровати или в фургоне на одеялах, и под веками у нее раскладывалась на оттенки темнота. С листьями говорила коротко, запретив им даже обмениваться новостями.
В Селеванихе подковали Глицу. В Жмонине купили полотна и натянули на фургон вместо прохудившейся ткани. В Гарпаниче поменяли колесо и укрепили разболтавшиеся борта.
Эльга набивала фрагменты, которые меняли рисунок от света или ветра, билась с «живыми» букетами, что разговаривали бы с глядящим, как было на меже между Башквицами и Ружами. Оказалось, не так-то это просто.
Солнцедар баловал зноем и чистым небом.
Сарвиссиан запекал клубни и мясо на кострах, рассказывал о местах, где побывал, о пустынях и высоких башнях, сложенных из песчаника, о калифах, и их свите, и о целом доме наложниц, что калиф повсюду возит с собой.
– У него, понимаешь, настроение изменчивое, – говорил он.
Эльга набивала букеты с его слов, и Сарвиссиан удивлялся, что запечатленное на них один в один совпадает с тем, что он помнит. А она ловила в его речи знакомые узоры, и главное было – подобрать им соответствующий лист, березовый, ивовый, дубовый или же кипарисовый. Кипарисовых веточек, конечно, не было, за ними надо было на юг ехать, но их с успехом заменяли моховые стебельки.
Вздымались песчаные горы, плыли вереницы верблюдов, груженные тюками и кувшинами с водой. Тянула дворец на колесах шестерка волов. Красота, а не букеты!
Лига меняла лигу. Сарвиссиан скоро повернул на юго-запад, объясняя выбор пути непроходимыми топями впереди.
– Там, конечно, живут, но в такой глухомани, что и не сыщешь, – сказал он. – Чудь. Еще от отца господина нашего Дидеканга Руе бежали, за что-то осерчал он на них лет двадцать назад. Потом вроде помиловал, но они уж не вышли.
Тайя-га потихоньку отступала, редела, места становились светлее и просторнее. На полях, созревая, желтели рожь, овес да пшеница. Местечки и кобельцы чуть ли не лепились друг к другу, деля пышный чернозем между собой.
В постоялых дворах и гостиницах обсуждали погоду и намечающийся урожай да ругали энгавров и титоров, вздумавших поднять краевой налог и душевую подать. Только вроде жить начали, и нате вам. Про Тангарию не говорили ничего. Далеко. Да и какой интерес? Работы и без Тангарии невпроворот.
Собранный Башквицами и Ружами мешок опустел, скис, Сарвиссиан с Эльгой вдвоем кое-как постирали его в ручье, высушили, увязали, умяли в сверток. В фургоне вроде как и посветлее стало. На оказавшейся на пути лесопилке Эльга приобрела четыре десятка новых досок под букеты.
Мастеров здесь знали, мастерство их видели, не дичились и принимали их труд как должное. Подходили по одному, парами, семьями, просили набить листья на урожай, на болячки, на удачу, на «заживи», от усталости и плясуньи.
Простые желания, легкие букеты. Пальцы порхали. Люди проходили мимо вереницей лиственных узоров.
Тап-тап-ток.

– Нам бы портрет.
Узор у подошедшей пары был переливчатый, мягкий.
– Садитесь, – улыбнулась Эльга, наклоном головы показывая на скамеечку, притулившуюся под яблоней.
Мужчина помог женщине сесть, сам встал за ней.
– Мы…
– Я увижу, – сказала Эльга, выбирая доску. – Мне не обязательно рассказывать.
Солнечный свет брызнул сквозь крону, набросил на пришедших живую ажурную тень.
Эльга всмотрелась в узор. Ага. Пальцы выловили листья из сака яблоневые, сливовые, березовые листья. Заработали – тап-ток, тап-ток. О чем думают? Не о себе, нет. Под первым слоем – второй, искренний, суть. А там – ребенок.
Значит, чарник, и донжахин, и немного клевера. Ой, нет, рябина.
Из листьев складывалось простое лицо, не сказать, чтоб красивое, упрямое, с поджатыми губами и серьезными серыми глазами.
Дочь.
Вроде не потеряли. Нет, уехала. А они о ней вспоминают каждый день. Чувствуют и свою вину в ее отъезде. Особенно отец. Но и сделать было, пожалуй, ничего нельзя. Это ж чуть ли не кранцвейлеру наперекор.
Мысли приходили и уходили, пальцы вкладывали их в листья, ноготь мизинца отрезал лишнее. Зарозовели тонкими лепестками букетные щеки, свалились на сливовый лоб непослушные пшеничные прядки. Тронула рябиновые губы короткая улы…
Эльга замерла.
Несколько мгновений она смотрела на получившееся лицо. Потом подняла взгляд на мужчину и женщину под яблоней.
Глаза ее вдруг наполнились слезами.
– Мама? Папа?
Сгинул, растворился в солнечных красках лиственный мир. Как же она не узнала? Как не заметила? Совсем помешалась на своих и чужих узорах.
– Мама!
Эльга кинулась к родителям. Ее вдруг затопило такое счастье, что, казалось, невозможно ни дышать, ни бежать. Слезы покатились градом. Губы свело. В груди стало тесно и бухало – бум-м! бум-м!
– Элечка!
Мама обняла ее. Пахло от нее так же, как раньше, как в памяти, хлебом и травой, молоком, домом. И Эльга словно вновь превратилась в длинноногую девчонку, которая, растопив печь, убрав двор и сени, покормив кур и пса, любила устало прижаться к маминому боку и впитывать родное, доброе тепло.
Ах, года вне Подонья будто и не было.
– А я уж думала, не узнаешь, – с легким укором сказала мама, оглаживая руками плечи и спину дочери.
– Что ты, мам!
– Повзрослела, – легко коснулся ладонью Эльгиной макушки отец.
– Я уже мастер, – сказала Эльга, шмыгнув носом.
– Ух ты!
– Мы на твои-то эрины земли прикупили, – поделилась мама, – корову завели молодую, к зиме должна отелиться, у Гунабун племянника взяли в работники, ты его знаешь, к дому вот думаем еще пристройку жилую сделать.
– Я рада.
Эльга посмотрела на отца с матерью и снова заплакала.
– Ну, – сказал отец, – чего реветь-то?
– Не знаю! – засмеялась сквозь слезы Эльга.
Не скажешь же, что она успела забыть родителей и в последнее время совсем о них не вспоминала.
– Все хорошо, – сказала мама, будто поняв, что творится у дочери на душе. – Я уж молила Матушку-Утробу, чтоб свиделись.
– Смотри ты, уже толпятся, – обернулся отец на подходящих людей.

Целый день потом Эльга ходила как пьяная.
А может, действительно глотнула где хмелки? Все вокруг плыло и искрилось, земля покачивалась, хотелось петь и любить весь Край.
Мастер Мару говорила, что она больше никогда не увидит родных. Что у мастера одни листья на уме. Эльга хихикнула. А она – вот! Увидела! Ох, как славно, как здорово, что мать с отцом, услышав о приезде мастера в соседнее местечко, без раздумий отправились туда.
Ах!
Эльга прямо на дороге подпрыгнула и затем отбила прогретую землю пятками. Идущие рядом женщина и мальчик шарахнулись от нее, как от зараженной.
– Это не плясунья! – рассмеялась девушка.
Вместе с Сарвиссианом они съездили в Подонье, Кутыня узнал ее, залаял, замотал бешено хвостом, глупые курицы и козы, конечно, остались безучастны, соседи выглядывали из окон. Примчалась сестра Тойма с двухмесячным сыном на руках. Обнимались, ревели наперебой. Мама напекла пирогов, отец выставил на стол бочонок крепкой сливовой настойки, на которую тут же слетелось чуть ли не все местечко.
– За Эльгу Галкаву!
– За нового мастера!
– Долгой жизни! Легкой руки!
Словно урожай праздновали.
Сарвиссиан в результате перебрал настойки и прохрапел до полудня. Мать Рыцека сказала, что не видела сына с весны, забежал, брякнул эрины на стол – и как не было. Даже переговорить не успели. Все хорошо, ма, да все хорошо. А где его хорошо, почему не с семьей рядом? Как-то все кувырком.
Она смотрела на Эльгу, словно та должна была что-то ей объяснить.
– Ты довольна? – поздно вечером подошел к дочери отец.
Небо было высокое, васильковое, в красных кленовых завитках. Звезды притворялись ягодами облепихи.
– Да, пап. Это мое, – сказала Эльга.
– Значит, и я спокоен.
Отец подвесил фонарь у вынесенных во двор, уже опустевших столов и улыбнулся, словно извиняясь.
– Это же мама все волнуется, – сказала Эльга.
– Ну, мама…
Он поцеловал ее в лоб. От него пахло наливкой. Легкая небритость уколола кожу. Потом так и хотелось потереть.
Утром Эльга взялась за букеты. Два сделала Тойме, для сына и для мужа, тете Вейре набила памятку, бабке Тутоле – узор от боли в спине, Кузинекам – от зависти, самих себя, деду Пихте – букет, полный покоя, тете Амине – портрет мужа, кому-то – светлые годы детства, кому-то – веселье, кому-то – новостные шепотки.
Родителям оставила букет, с которого смотрела на них девочка Эльга Галкава, птичьеглазая, немного испуганная, упрямая.
– На память, – сказала она. – Смотрите почаще, я почувствую. И он умеет улыбаться.
Перед самым отъездом пришел кузнец Вовтур. Посмотрел на сборы, помог с упряжью Сарвиссиану, погладил лошадок.
Потом отвел Эльгу в сторонку.
– Эля, а мастер, что тебя увозила, она ничего мне не просила передать?
Он стоял, высокий, плечистый, пахнущий железом и огнем, и совсем по-мальчишески, смущенно чертил линии в траве носком огромного сапога.
– Нет, дядя Вовтур, – сказала Эльга. – Она будет в Гуммине зимой, если хотите, можете ее навестить.
– Да на что я ей? – вздохнул кузнец, запуская пальцы в короткие волосы на затылке. – Хотя зимой, конечно, свободного времени у меня больше. Да и в Гуммине, говорят, целый двор есть железных мастеров, которые чуть ли не цветы из заготовок напоказ плетут. Думаешь, стоит съездить и посмотреть?
– Она будет рада, – улыбнулась Эльга.
– Ну, если так…
– Постойте, дядя Вовтур!
Уже выходивший со двора кузнец развернулся.
– Чего, Эля?
– Сейчас!
Эльга вытянула сак из фургона, присела на чурбачок и в несколько торопливых движений набросала ивовый, одуванчиковый профиль Униссы Мару. Мастер смотрела насмешливо и удивленно, с вызовом и обещанием в уголках глаз, так, как и запомнил когда-то дядя Вовтур. Запомнил и полюбил.
– Вот.
Эльга вручила букет кузнецу. Тот долго разглядывал лиственный узор, складывающийся в дорогое ему лицо.
– Значит, зимой? – спросил он задумчиво.
– Зимой, – ответила Эльга.
– Это скоро.
– Три месяца. Почти четыре.
– Пролетят, – сказал дядя Вовтур.
– Я поехала.
– Легкой дороги.
Эльга поцеловала мать и сестру и забралась в фургон. Отец раскрыл ворота. Сарвиссиан стегнул лошадок, и двор с родными и дядей Вовтуром, покачиваясь, уплыл в прошлое, в лиственный букет, который когда-нибудь оживет под пальцами.
Фургон привычно покатил от местечка к местечку, пересекая невидимые границы наделов и вейларов, соревнуясь ходом с людьми и повозками. С него можно было спрыгнуть и, разминая ноги, пойти рядом.
На пятку, на носок, крутнуться, сдерживая счастливый смех. Нет, это не плясунья. Просто удивительно хорошо.

Направление взяли на юг с тем, чтобы обратно, по широкой дуге выбраться чуть ли не к столице Края, краснокаменному, многобашенному Стогону.
– В саму столицу нам соваться нечего, – сказал Сарвиссиан, постегивая лошадок, – больно там шумно, людно и дорого. Да и дальше, чем за вторую стену, боюсь, не пустят. А вот в торговые ряды съездим. Говорят, там целый холм лабазами застроили и Беспутное поле прилавками заставили. Уж чего, говорят, ни пожелаешь, то и найдешь.
Эльге было все равно.
Она прислушивалась к шелесту листьев. Леса и подлески были полны тревожного ожидания. Бегут, госпожа. Бегут, хозяйка, опасливо шептали они. Бегут! Хотелось прижать ладони к ушам, чтобы их не слышать.
Куда бегут?
Сюда! На юг! На север! На восход! Как можно дальше. Мастер смерти идет через Край к столице!
– Что?
Эльга заставила Сарвиссиана остановить фургон, тронув его за плечо.
– Что-то случилось? – спросил он, закрутив головой.
– Не знаю.
Девушка спустилась на землю и пошла в лес, притихший при ее приближении.
– Госпожа мастер, вы куда?
Эльга обернулась.
– Я скоро.
Тонкая веточка хрустнула под ногой.
Эльга миновала колючий малинник, разросшийся у дороги, мимоходом сорвала крупную ягоду, сунула в рот и нырнула под ольху, похожую на окривевшего, склонившегося стража в зеленом горжете. Неразборчивый лиственный шепоток следовал за ней по пятам, солнце прорывалось сквозь кроны и брызгало светом, но, казалось, не дарило тепло, а неприятно покалывало.
Эльга нашла подходящую полянку, по границам которой выстроились березы и низенькая ель, села и, выдохнув, закрыла глаза.
– Я слушаю.
Бегут.
Это было похоже на далекую волну, набирающую размах и скорость. Сначала слышишь шипение пены на мелких гребешках – бегут-бегут-бегут. Потом голос волны крепнет, гребешки схлопываются внутри, и оттуда уже ревет сама стихия – бегут!
Эльга задрожала.
Нет, это все же было похоже на бурю, когда одинокие порывы дергают вихры деревьев с краю, словно пробуя силу – бегут, бегут. Затем следует порыв яростнее, наполняя пространство не только шелестом листьев, но и треском ветвей. Бегут! И наконец буря прокатывается по тебе, крутя и играя, разламывая вокруг стволы, как щепки, комкая и пеленая окружающее в грязный и липкий ком.
Бегут!
– Тише, – одними губами произнесла Эльга.
Губы казались сухими. Лиственный страх застрял где-то под сердцем и шевелился, колол зубчиками. Как ни хотелось сбежать, поддавшись панике, Эльга только сильнее вцепилась в траву, сплетая ее с пальцами.
– Еще раз.
Бегут!
Шелест расслоился, рассыпался на слова, затем на звуки, а дальше сложился в узор. Через несколько мгновений Эльга увидела то, что видели далекие-далекие листья, передавшие своим собратьям весь страх и ужас произошедшего.
Низкие холмы, поросшие вереском и горечавкой, красно-фиолетовые, с пологими склонами. Дорога. Мост через ручей. На самом высоком холме – белая палатка с красными полосами и с вымпелом. Ниже – еще десяток палаток. Уже серых. А еще ниже полукругом, окаймлением – целый воинский лагерь.
День.
Лес растет далеко в стороне, но и оттуда заметно движение человеческих фигурок, дымки костров, блеск железа. Снизу, через траву, ощущается грубая ткань штанов и кожаные, деревянные, из березы и тополя, подбитые гвоздиками подошвы. Одинокий лист планирует на скат белой палатки, и сквозь него, будто из чьих-то внимательных глаз, становится видно, как неспешно строятся воины, как выходят вперед – в нагрудниках и без – мастера боя, как тонкой гусеницей изгибается позади основных сил строй лучников.
Людей много, несколько сотен.
Разделенные на центральный отряд и два крыла, они перекрывают дорогу к мосту. Небольшая группа конников прячется за взгорком, надеясь сыграть роль для внезапного удара во фланг, чтобы опрокинуть или хотя бы отвлечь врага.
Впереди, там, где дорога срывается с далекого холма, появляется всадник. Конь под ним черен, как ночь, а плащ переливается серебром.
Он один. Он не понукает коня, и тот неторопливо везет седока навстречу войску. Колышется вереск.
– Он один? Один? – прорастает среди строя шепот.
Короткое замешательство обрывает резкий звук трубы. Тур-ру-ра-а!
Воины поднимают щиты, обнажают мечи и шагают, а затем бегут вперед, на всадника, крича о Крае и кранцвейлере. Лучники по команде делают залп. Сотня стрел взмывает в чистое летнее небо.
– Слава Руе! – кричит седой человек, встав из-за столика у палатки.
Он чем-то похож на командира Некиса. Обступившие его подчиненные в муландирах и горжетах подхватывают крик:
– Слава! Слава!
Тем, кто бежит, не видно, что стрелы не торопятся перелетать через их головы, но Эльга может проследить, как они на мгновение застывают в верхней точке и начинают скользить обратно. Смертоносный дождь падает на лучников. Раздаются крики удивления и боли. Кто-то хрипит. Седой человек у столика вытягивает шею, чтобы посмотреть, что творится там, где только что стояли стрелки.
Тур-ру-ра-а! – поет труба.
Всадник на черном коне не делает ничего, но воины, не добежав до него каких-то десяти шагов, вдруг валятся в горечавку и вереск. Один, другой, третий, десятый. Двадцатый. Словно им подрубили ноги. Подскакивает щит. Взлетает вверх меч, но не находится руки, чтобы снова поймать его.
Люди валятся друг на друга и лежат, не шевелясь, не издавая ни звука. Мертвы?
Те, кто бежит следом за первой волной, успевают остановиться. Всадник останавливается тоже, чуть тронув за гриву коня. Худое лицо его искажает усмешка. Глаза, голубой и карий, светятся недоумением.
– Глупцы! Вы можете быть со мной, – произносит всадник.
Конь делает шаг. Воины дружно начинают пятиться. Кто-то, запнувшись, предпочитает отступать на четвереньках.
– Я совсем не страшен.
Всадник наклоняет голову.
Отчаянный смельчак, видимо, мастер боя, отталкивается от земли и молчаливо взлетает к коннику. Тускло взблескивает клинок, каленым острием направленный одинокому ездоку прямо в горло. Вместе с мастером плывут по воздуху невесомые травинки, и Эльга через них видит, как за одно мгновение человек из живого становится мертвым.
Хлоп!
Ее начинает трясти. А всадник хохочет, вскидывая голову к небу, будто за похвалой к Кияну-копейщику, и, кажется, чувствует себя счастливым. Разные глаза его смотрят чуть ли не с нежностью на застывших воинов.
– Ну, как хотите, – говорит он.
От легкого хлопка ладонью по шее конь под ним фыркает, переступает через мертвеца и идет вперед.
Воины падают и бегут назад, к лагерю, к испуганной суете на холме, где трепещет вымпел. Они хрипят, кричат, воют, и кости их трещат, как лес в бурю. Мечи, нагрудники, щиты – все отброшено, все уже не нужно. Только это не спасает. Тут и там бегущие взрываются кровавыми фонтанами, и брызги крови красят еще живых.
Пух! Пух!
Всадник кивает хлопкам, как поздравлениям, и неспешно правит коня к палаткам. Ухмылка не сходит с его лица.
Конный отряд, вынырнувший из-за взгорка ему наперерез, кувыркается в траву, едва показавшись. Люди, кони, пики – все беззвучно зарывается в вереск на полном скаку.
Труба еще пробует – тур-ру-ра-а! – звать в атаку, но всадник, высмотрев трубача, качает головой:
– А ты-то чего?
И человеческая фигурка, сломавшись, катится по склону и застревает в стене палатки.
На вершине холма вспухает паника, столик опрокидывается, командирская палатка заваливается набок и вспыхивает от огня, видимо, установленной внутри жаровни. Впрочем, всадник никому не дает уйти.
Становится вдруг тихо.
Ветер подбрасывает лист с земли, и Эльга видит мертвецов, усеявших склоны, ложбинки и вересковые поляны по обе стороны дороги. Всадник оглядывается, какое-то время длинными пальцами расчесывает конскую гриву и улыбается:
– Славно…
Трава оказалась вырвана с корнем.
Бегут!
Эльга жадно, с усилием, вдохнула и разжала пальцы. Травинки посыпались на платье. Небо выгнулось голубой чашей с остатками облачного молока. Вопросительно склонились, прошелестели листьями ветви: все ли в порядке, хозяйка? Но разве что-то могло быть в порядке?
Эльга мотнула головой и легла.
– Еще, – попросила она.
Страшно, затрепетал лес.
– Мне тоже, – сказала Эльга.
Помедлив, в зябком шелесте сомкнулся перед глазами узор.
Городок вылепился маленький, опустевший. Беленые домики. Серая черепица. Мастер смерти въезжает в распахнутые ворота под приглядом лип, вишен и рассевшихся на крышах ворон. Его черный конь топчет копытами тряпки и битую посуду.
– Эй! – кричит мастер, ухмыляясь. – Где все?
Тишина.
– Встречайте господина!
Скрипит ставень. Покачивается на веревке белье. В отдалении, за поворотом кривой улочки, кто-то бросается улепетывать во все лопатки. Шлепают по камням босые ступни. Бег легок. Любопытный мальчишка, не более.
– Сейчас, – улыбается всадник.
Рука его взлетает, и бег обрывается.
Эльге хочется верить, что невидимого мальчишку просто стало не слышно, что он перепрыгнул на траву, перебежал по мосткам, затаился. Но вишни шепчут другое. Мы можем показать, можем показать.
Не надо, просит Эльга.
Всадник движется дальше, пока не выезжает на площадь перед домом энгавра и зданием городского схода.
Здесь наконец он находит людей. Это старики, женщины, дети, пузатый человек в горжете начальника городской стражи. Человек тридцать. Их бросили. Возможно, они не успели убежать. Всадник печально качает головой. Его лицо складывается в гримасу жалости, только Эльга видит за ней совсем другой узор. Человек в серебристом плаще испытывает тайную радость.
Предвкушает.
– Вы.
Он показывает на стоящих ладонью.
– Вы можете служить мне.
Под его взглядом люди по одному, по двое опускаются на колени. Испуганные лица их светлеют надеждой. Прорываются звуки: кто-то рыдает, кто-то бормочет слова благодарности, кто-то бьет поклоны, и цепочка на шее звякает о камни.
Пузатый человек в горжете стражи кашляет, набираясь смелости, приглаживает усы и тянет вверх руку.
– Да?
Мастер смерти улыбается. Внутренний узор его страшен.
– Господин мастер! – произносит стражник-толстяк. – Мы будем рады служить вам днем и ночью и принимаем вашу полную власть над нами.
Всадник медлит.
– Это хорошо, – говорит он, – это мне нравится. Но я чувствую, как некоторые из вас желают мне смерти.
– Господин мастер!
– Не стоит выгораживать их, – морщится всадник, и ветер выворачивает серебристый плащ на нем черным подбоем наружу. – Или ты отказываешь мне в моем мастерстве?
Стражник бледнеет.
– Нет-нет, – трясет он щеками.
– Что ж, – говорит всадник, хмыкнув, – я помогу тебе с твоими сомнениями. Сейчас вы все по моей команде встанете, а те, кто останется лежать, они и есть мои враги, которых настигла заслуженная кара, то есть смерть.
Люди переглядываются.
– Я же все чувствую, – будто через боль улыбается мастер смерти. – И не советую меня проклинать. Вам же будет дороже.
– Господин мастер, – неуклюже кланяется толстяк, – мы просто вас боимся, и, когда узнаем вас получше, поверьте…
Всадник лениво отмахивается.
– Заткнись. Надоел.
– Гос…
– Что? – изображая интерес, наклоняется всадник.
Стражник глядит на него с испугом. Губы его шевелятся, но изо рта не доносится ни звука. Он едва слышно сипит.
– Кажется, в тебе умерли слова.
Мастер смерти хохочет. Конь под ним фыркает, словно тоже понял шутку.
– Умерли! – Всадник весело бьет себя по бедру. – Воистину я великолепен! Я могу убить все. – Он смотрит на людей. – Вам не смешно?
– Смешно. А как же! – плывет торопливый шепот. – Смешно, господин мастер.
Люди припадают к камням площади. Затылки и платки. Платки и кудри.
– Я вижу, – кривится всадник. – Так, все, встали. Ну, давайте-давайте, поднимаемся, мы же с вами договорились.
Он ждет несколько мгновений. Люди медлят.
– Вы сейчас сдохнете у меня все! – свирепеет мастер, и карий глаз его выцветает в льдисто-желтый, больной. – Встать!
Конь взвивается на дыбы. Его копыта молотят воздух.
Первой, прижав ладони к груди, поднимается крупная, грудастая женщина. За ней – другая. Эта держит за руку сына, мальчишку лет двенадцати. Она тянет его вверх, но тот, подавшись было к ней, вдруг безвольно оседает.
– Тимар! Сынок!
Женщина падает на тело сына, накрывает его собой.
– Очнись, сынок.
Она трясет его, она воет, она убирает непослушные светлые прядки с родного лица, а рядом с ней и за ней происходит тот же отбор на живых и мертвых. Десяток живых – двадцать мертвых. Ревет у неподвижно лежащей старухи девочка лет шести. Кто-то из счастливчиков скрючился, кто-то стоит столбом.
Замер шелест лип и вишен.
– Будь ты проклят! – кричит женщина, прижимая мертвого сына к груди.
На лице всадника появляется прежняя усмешка.
– О, оказывается, это я виноват!
Он разворачивает коня.
– Как же вы будете служить мне? Разве я могу быть уверен в вас? Нет, так не годится.
Всадник глубоко вздыхает и, качнув головой, направляет коня мимо людей, с площади, к закрытым воротам, ведущим из города на восход. В тишине постукивают копыта.
Листья показывают Эльге, как оставшиеся в живых медленно устраиваются среди мертвецов, словно их неожиданно разморило, и они, не в силах сопротивляться желанию, решили спать там, где стояли.
Цок-цок.
За крупом коня, за спиной всадника в серебристом плаще скоро прекращается всякое движение. Только ветер осмеливается теребить одежду, морщит в складки рубахи и юбки, треплет волосы и концы платков.
Мастер смерти тем временем смотрит на запертые воротные створки, и дерево под его взглядом начинает потрескивать и темнеть. Лопаются стягивающие брус железные полосы, ломаются скобы, со звоном отлетает петля. Одна створка неожиданно проседает, открывая край неба над аркой, горстями сыплется труха, ржавая пыль, а затем ворота с грохотом валятся наружу, и конь победно переступает по ним.
– Я могу убить все, – говорит всадник.
– Хва…
Голоса не было. Горло словно забилось крошкой, криками, смертями.
Эльга сжалась, подтянув ноги к животу. Листья шелестели последними узорами, показывая толпы уставших, измученных людей, ковыляющих по дорогам к столице и, возможно, дальше, дальше, а потом уже сползшую в канаву повозку, полную нехитрых пожитков, скотину, мычащую на бредущих с обочины, детей, гуськом спешащих за матерью – первый держится за подол юбки, остальные сжимают ладошки друг друга.
Матушка-Утроба!
– Он не остановится, – прошептала Эльга и села. – Нет. Его не остановят! Ни войско, ни мастера, ни кранцвейлер. Никто.
Она нарвала листьев и попробовала здесь же, на земле, набросать букет. Но ветер будто нарочно переворачивал слои, расшвыривал уже сложенный рисунок. Виделась в этой игре какая-то насмешливая, злая сила.
Нет, так не получится!
Эльга вскочила и – сейчас, дорогой мастер смерти, сейчас – побежала обратно к фургону. Сарвиссиан, дремавший на передке, очнулся, когда она полезла в фургон за доской, сдвинул полог, вытаращился.
– Госпожа мастер?
– Да, едем, – сказала она, подтаскивая сак и устраиваясь среди одеял на соломе.
– Вы в порядке?
– Бегут, дядя Сарви, бегут!
Возможно, Сарвиссиан и спросил, кто бежит, куда и откуда, но Эльга этого уже не слышала. Я тебя остановлю, думала она о мастере смерти, и пальцы ее высыпали листья на доску, подрезали, загибали края, лепили лицо – узкое, разноглазое, с высокомерной усмешкой. Больное, жестокое лицо.
Фургон тронулся.
Эльгу покачивало и трясло на колдобинах, но она лишь механически перебирала пятками и выпрямлялась, едва ли замечая, что ее куда-то везут.
План был простой. Она видела узор мастера смерти: полынь, горечавка, вех, дуб, лютик, терновник и много чарника. Она может убрать одно и поставить на замену другое. Ту же полынь, отравляющую его существо, тот же вех выкинуть насовсем. Она пробовала делать такое, у нее есть опыт, и неудачный, и удачный.
Возможно, если не остановить, то сделать мягче разноглазого мастера у нее получится.
Туп-ток – работали пальцы. Листья слоями бугрились на доске, превращаясь в лоб, хохолок, нависший надо лбом, острые скулы, тонкий нос и вынесенный вперед подбородок.
Туп-ток. Вот губы. Вот один глаз. Вот другой.
Здравствуйте, мастер. Вы готовы к иве и сливе? А к целительнице-ольхе?
Туп-ток.
Пальцы вдруг повело в сторону. Один мазнул по букету, словно шрам, выбивая наискось короткую полосу над приподнятой бровью. Ничего. Эльга упрямо поправила рисунок, набрала новых листьев.
Туп…
Пальцы повело снова, теперь уже едва не половина лица зазияла ранами. Впрочем, сдаваться Эльга не собиралась. Если этот негодяй каким-то образом ей противодействует, она все равно его переборет. Изменит.
Уж это-то ее стихия.
Слива, ива и папоротник. Вот так. Для сомнения в себе. Для надежды на лучшее. Ну-ка, мое воинство!
Эльга окунула ладонь в сак, чувствуя, как один к одному липнут к коже бравые листья, храбро шуршат, весело посвистывают. Страшно? Да. Но безумец ли господин всадник? А если слива превратит его в нормального человека?
Ах, сейчас и посмотрим!
Букетные глаза мастера смерти неожиданно выцвели и пошли трещинками. Потом с шелестящим звуком разошлась в жуткий провал усмешка. Хохолок сломался, сложился набок, далее все лицо провалилось само в себя, почернело, скукожилось, разбилось на отдельные островки и осыпалось мертвым лиственным крошевом.
Бумм! – раскололась вдобавок доска.
Несколько мгновений Эльга оторопело смотрела на горку листьев на подоле платья, будто на ворох бабочек, потом стряхнула ее и закусила губу. Что ж, господин мастер смерти, подумала она, если вы не убили меня, значит, не можете.
А я буду осторожнее.
Она взяла новую доску, подбила сак ближе. Вы, похоже, не чувствуете, пока вам ничего не угрожает…
Букет за букетом Эльга упорно набивала мастера смерти, и каждый раз букеты чернели, трескались, превращались в прах. Едва она хотела добавить листьев, поправить узор, сделать невинный какой-то штрих, и в руках у нее оставались одни осколки.
Пальцы стало жечь.
Набивка приносила все больше боли, но Эльга не обращала внимания. Пусть пальцы хоть заживо, до косточек сотрутся!
– Не нравится? – шептала она, сама чуть не плача. – Надеюсь, ты мучаешься. А еще, надеюсь, тебе страшно.
Потом просто не осталось сил.

Первых беженцев они увидели через день.
Это была семья – муж, жена, двое погодков, мальчиков, наверное, восьми и девяти лет, – которая тихо брела по краю дороги. Лица у них были пыльные, у детей глаза и губы отерты тряпочкой. Женщина тащила на спине высокий бельевой тюк, прихваченный через малахай к ней платками и веревкой. Мужчина в заношенном муландире, какие носили лет пятнадцать назад, тянул тачку с посудой и тем, что удалось прихватить – какими-то свертками, железными прутьями, бочонком, мочалом, кадками. Дети шли с худыми мешками на лямках, очень похожими на первый Эльгин сак.
Они спросили про ближнее местечко, далеко ли оно, можно ли там остановиться, мальчик, младший, попросил воды.
Над переносицей у Сарвиссиана легла вертикальная кладка, словно ему защемили лоб. Он свел фургон с дороги, и все вместе они устроили небольшой привал, развели костер, пожарили клубни и мясо, подсластили воду из ручья медом.
– Откуда вы? – спросила Эльга.
– Издалека, – махнул рукой на запад мужчина. – Третью седьмицу идем. Надо бы еще дальше, в тайя-гу.
В глазах у него стоял страх.
– Гонит кто? – спросил Сарвиссиан. Борода у него дернулась, брови сдвинулись. – Титор какой или энгавр?
Женщина посмотрела почему-то на Эльгу.
– Смерть гонит, – сказала она, подбирая под себя ноги. – Мастер тангарийский. С разными глазами. – И добавила шепотом: – Он смерть и есть.
– Говорят, он один войско Края победил, – добавил мальчишка постарше, выгребая прутиком из костра кусок мяса.
– Целую тысячу! – показал руками его брат.
Среди солнечного дня сделалось холодно, зябко. Казалось, далеко беда, далеко, а она рядом. Близко. Смотрит в упор.
– Вы видели его? – спросила Эльга.
– Не, – заговорили мальчишки. – Кто посмотрит, тот умрет.
– Не видели мы его, – сказала женщина. – Просто через наш городок с Аветы, с Жиморца, с Повяти люди хлынули, кто конный, кто пеший, кто из войска сбежал, кто торговлю свернул, три дня рекой.
– Мы уж понаслушались, – очищая кожицу с клубня, сказал мужчина. – Говорят, он людей за людей не считает. Что дети, что старики, все ему едино. Мертвые даже приятней. Говорят, посмотрит, и человек замертво падает. Или просто пальцем укажет. В том и мастерство. В Жиморце, по слухам, всех, кто не сбежал, уморил.
Он дал очищенный клубень старшему сыну, тот разломил его пополам и поделился с младшим.
– Ну, мы и не стали ждать, когда нас коснется, – сказала женщина. – Все бегут, а навстречу никого. Ни одного воина. Сначала хотели до столицы податься, а потом Гайс мой (мужчина при этих словах кивнул) сказал, что и Стогон не удержится, и кранцвейлер, – она понизила голос, – скорее всего, недолго проживет. Решили как можно дальше на восход идти, пусть и места дикие, так все лучше, чем умереть.
Сарвиссиан с треском сломал сухую ветку, подбросил в костер.
– Что, и остановить некому?
– Так как остановишь мастера, который с самой смертью знается? – вздохнула женщина. – С ранней весны, говорят, все началось, когда он в Серых Землях силу обрел. Вроде как по условиям тех, кто ему эту силу дал, он теперь всех людей должен под корень вывести. Плата с него такая.
– Вранье, – сказал Сарвиссиан.
– Может, и так, – согласилась женщина.
Листья шумели: страшно, страшно!
Поев, собрались быстро. Эльга с Сарвиссианом дали семье с собой круг сыра, несколько тыкв и мешок клубней. Попрощались:
– Храни Матушка-Утроба.
Не оборачивались.

Дальше стало хуже.
Солнцедар сменился пожатьем, но собирать урожай на полях и огородах никто почему-то не спешил. В день они встречали по десять, по пятнадцать человек, бредущих навстречу, к восходу, потом беженцы потянулись уже обозами, на телегах, в возках, пешком, на коровах и волах, на козах, даже на волокушах, обтрепанные, грязные, молчаливые, с такими же молчаливыми, усталыми детьми.
Их впервые ограбили. Три мужчины и четыре женщины окружили их фургон, наставили вилы и косы, вежливо, стыдясь самих себя, попросили отдать им еду и деньги. Эльга рассталась со всеми эринами, что имела. Впрочем, тратить их было некуда, разве что на доски, которые почти кончились. Мастер смерти ни в какую не желал становиться букетом, неизменно уничтожая и листья, и древесную основу.
Сарвиссиан с каждым днем делался все мрачнее.
– Скоро они отбросят всякое стеснение, – сказал он.
Люди шли и шли, утекали по дорогам от сумасшедшего мастера, как песок. Они были злы и измотаны. Фургон дважды попытались отбить, но Сарвиссиан действовал решительно, угостив кнутом и кулаками сначала женщину и подростка, на ходу с хриплыми криками ринувшихся разуздывать Аннику, затем – несколько часов спустя – трех угрюмых мужчин, вооруженных палками и большим мясницким ножом. Правда, во втором случае им откровенно повезло – нападавших спугнул воинский отряд, топающий в сторону столицы. Одного из бандитов поймали и без разговоров повесили.
В стоящем на отшибе местечке со смешным названием Безрыбье Сарвиссиан, темно-фиолетовый на правую половину лица, сказал:
– Госпожа мастер, я должен вывезти Ильму с детьми из-под Гуммина.
– И куда? – спросила Эльга.
– На юг, на границу с калифатом. У меня там есть дом.
– Думаете, он туда не дойдет, дядя Сарви?
Сарвиссиан потер заросшие щеки. В глазах его плеснула неуверенность.
– Не знаю. Сначала он, наверное, с Краем будет разбираться.
– Не думаю, что он станет убивать всех. Ему же нужны слуги, нужны работники.
– А сколько тех живых останется?
Ответа на этот вопрос Эльга не знала.
– Я возьму фургон, – сказал Сарвиссиан.
– Хорошо, – кивнула она.
– Я припрятал несколько эринов, вам хватит на два-три месяца здесь. Но вы можете поехать со мной, если хотите.
– Нет, дядя Сарви.
– Просто, я считаю, здесь все же будет спокойнее.
Эльга кивнула.
– Поезжайте. Не думайте обо мне, дядя Сарви.
– Но как же…
Сарвиссиану было тошно. Он считал, что предает Эльгу. В узоре его души ядовитым цветом прорастали мелкие шарики мимозы. Повинуясь странному чувству, Эльга словно поймала этот узор в воздухе и выкинула дурацкий желтый цвет. Получилось как-то само собой. Словно на букете.
Сарвиссиан, вздохнув, поднялся.
– Долгой жизни, госпожа мастер.
– Долгой жизни, дядя Сарви.
Так она осталась одна.

Дни на ветхом постоялом дворе тянулись, как смола.
Старая хозяйка приносила ей завтраки и ужины, ни о чем не спрашивая и даже, кажется, в иное время ее не замечая. Эльга чувствовала, как гудит, трясется, кричит и стонет от страха Край, как брызжет во все стороны жителями, но в Безрыбье было тихо. Если и объявлялся вдруг шальной всадник, то скакал насквозь, не останавливаясь.
Доски кончились, а листьев – хоть отбавляй. Справа лес, слева лес и прямо, если свернуть с кривой дороги, тоже лес. В нем Эльга и проводила почти все время.
Оказалось, складывать букеты можно и на земле, а если сплетать с травой, то букет словно парит в воздухе. Набивать мастера смерти она перестала. Пусть. Позже. А то пока перевод листьев один. Вместо разноглазого из-под пальцев на прогалинах и лужайках по всему лесу прорастала Эльгина память. Сидела под дубом за марбеттой мастер Мару, повернув голову, словно к чему-то прислушиваясь. Рядом надувал щеки смешной провидец Илокей Фаста, держа в руках кувшин с молоком. Жмурился на шелестящие березы Рыцек с усевшимся у него на коленях котом, тоже Рыцеком. Вот уж парочка!
Сидели на лавочке мама, папа и сестра. Плевали в небо жители Дивьего Камня. Отворачивался Шивван с лицом, похожим на полынью. Смотрел из окна титор Гельмих Астараго, вид его был задумчив. За спиной титора проступало – остролист, осина, яблоня – бледное лицо Каршетта.
Дальше по берегу ручья шли строем воины командира Некиса, нес букет Сист, господин Некис, задержавшись, произносил последние слова Башквицам и Ружам, которые тесной, провожающей толпой высыпали к меже.
Плыл дым, белел в дыму старик в меховом малахае, неслись олени, на взгорках, кочках, пятачках свободной земли вдруг возникали мужчины и женщины, когда-то Эльге знакомые, улыбались дети, встав, махал рукой с фургона Сарвиссиан.
Медленно бродя среди деревьев, переходя от одного букета к другому, Эльга вдруг поняла, что ее тихий и славный Край прежним уже не будет. Вот он, весь здесь, в листьях, в лепестках и стрелках мха, а настоящий, тот, в котором она жила, истончился, растаял…
Умер.
Она села и заплакала, а потом, видимо, в помрачении, в исступлении попыталась набить мастера смерти. И раз, и другой, и третий. Листья чернели, земля вспухала комьями, ветер сносил начатое и топил в воде. Ненавижу! – шептала Эльга. Ненавижу.
Толку от этого было – чуть.
Она выдержала две недели добровольного заточения и, когда месяц приблизился к своей середине, пошла в сторону Гуммина и Стогона.
К людям.

Эльга набивала букеты на лоскутках ткани и оборотных сторонах щитов. На горжетах и бортах телег. На полотне палаток и дощечках с неряшливыми, изломанными краями. Она дарила силы идти дальше, надежду увидеть родных, свежий ветер, память, улыбки, веру, тишину, добрые слова.
Изменить что-то в человеке на лету, как с Сарвиссианом, у нее больше не получалось. Эльга пробовала дважды. На женщине, которая, потеряв сына, утратила всякий интерес к жизни и шла за мужем просто потому, что он привязал ее к себе веревкой. И на воине, бежавшем от смерти из-под города Валина, ожесточившемся, дерганом, зарезавшем ради куска мяса заночевавшего в поле такого же беглеца.
Впрочем, она, как могла, постаралась изменить их в торопливом букетном узоре, но получилось ли это, так и не узнала. Люди ушли, унося букеты с собой, и не объявились больше. Долго думать о них не было никакой возможности. Дорога, как прилив, выносила к ней, стоящей у обочины, новых и новых людей, нуждающихся в помощи и мастерстве.
Эльга никому не отказывала.
Как-то сама собой у нее появилась палатка, несколько человек обосновались рядом, считая ее, видимо, чем-то вроде надежного дерева в бурю. Они и охраняли ее, и кашеварили, и собирали листья, и молчаливо смотрели, как выходят из-под пальцев букеты.
Возможно, желтые катышки мимозы в Сарвиссиане ей почудились, думала Эльга. Пусть человек и лиственный узор, но невозможно что-то менять в нем без посредника, которым служит букет.
На сердце ее было тяжело.
Зарядили дожди и словно смыли людской поток. Правда, возможно, просто сбежали все, кто смог сбежать. Об участи остальных думать было страшно. В один из последних дней пожатья с конным отрядом на взмыленных лошадях прибыл жуткий слух: господин кранцвейлер Дидеканг Руе расстался с жизнью, разноглазый взял Стогон без боя.
Листья сказали Эльге об этом раньше, сказали и иное: мастер смерти принял титул, и город, и Край и тут же убил шестьсот сорок семь горожан. Собравшаяся на площади толпа металась в панике, а негодяй смеялся.
Как никогда раньше Эльге хотелось стать грандалем.
Она бы все изменила. Вернее, она изменила бы одну несущественную деталь. Один узор. Одного человека.
Грандалю же, кажется, доступно…

Через день она двинулась к Гуммину. За ней никто не последовал. Побоялись.
Эльге и самой себе было тяжело объяснить, почему она направилась не в родное Подонье, чтобы схорониться там с семьей, а все ближе и ближе к мастеру смерти. «Сколько там от Гуммина до столицы? И десяти лиг нет. Почувствует ведь, убьет, вертелись мысли. Что ему я? Еще один мертвец в длинном, длиннющем списке. И я его ненавижу, да, ненавижу, как может жизнь ненавидеть смерть.
Страшно. Но иду. Возможно, я все та же глупая девочка, что и год назад».
Неубранная пшеница мокла на полях. Избы в местечках стояли покинутые, но некоторые несли следы разорения. Видимо, кому-то не давало покоя чужое, лежащее бесхозно добро. Спала она под деревьями, накрывшись сотканным из листьев одеяльцем. Мимо шмыгали лисицы и белки, четыре человека в утренних сумерках прошли с мешками на горбах. Что тащили – неясно. Куда – непонятно.
Лес за ночь пожелтел, словно постарел разом, пошел пятнами. Кончилось пожатье, отмучилось. Вроде и красота, но почему-то тревожная, совсем не радостная. Будто похоронный наряд. Почему раньше нравилось?
Где-то за лигу от Гуммина в городке Сизме Эльга увидела новую, в серебристо-черных горжетах стражу. Усато-бородатая, грозная, она стояла на входе, блестя вышивкой и новенькими нагрудниками. Проходить через нее было страшно – а ну как схватят! Учуют как-то, что она не питает к новому кранцвейлеру нежных чувств, и схватят.
Эльга даже зажмурилась.
Хорошо, какой-то сердобольный мужичок у ворот подсадил ее на телегу, так и проехала, ничего не видя, ни о чем не думая, пряча пальцы в подмышках, словно они могли ее выдать. Я – маленькая птичка с птичьего дерева.
Не остановили. Не ссадили. Взять с нее было нечего.
Пустых домов было много – занимай любой, если не боишься. Иные сбежали и не вернутся. А иные арестованы стражей.
Версень.
Пятнадцатый день рождения Эльга встретила в узкой комнатке, которую она заняла с молчаливого согласия соседей – хмурого бородача с неопрятной женой. Они тоже были пришлые. Возможно, согласие произошло от букета, которым она чуть смягчила скверный характер женщины. Эльге уже не казалось преступлением поправить узор в человеке. Не убийство же. Что-то сломалось в ней.
Весь день рождения она развлекалась тем, что заставляла листья выбираться из сака и кружить вокруг, строила их в отряды, чтобы они схлестнулись между собой, смотрела, как березовые накидываются на ольховых, как, будто кровь, капает крошка. Победителей подкидывала вверх, и они просыпались унылым, сухим дождем.
Слава! Слава!
Было ли весело? Не было. Лишь темное желание поднималось изнутри. Эльга попыталась набить светлый и радостный букет, но пальцы то и дело промахивались по листьям, узор сбоил, вылезали какие-то жуткие отростки, то глаз мастера смерти, то его тонкие губы, складывающиеся в ненавистную уже усмешку, словно он наблюдал за ней издалека. Интересно, да? Эльга разметала листья.
Где там мастер Мару? Вернулась ли в Гуммин?
Листья шептали мрачные новости. Мастер смерти утвердился в столице. Имя у него оказалось Скаринар. Скаринар Ольботтог. Себя он стал именовать Великим Повелителем Края и иных земель. Один за другим вейлары поднимали серебристо-черные флаги, признавая его власть над ними. Воины одевались в новые горжеты. Повсюду появились заносчивые, громкоголосые тангарийцы. Им отходили должности энгавров и титоров. Во дворце зазвучала странная, дикая музыка.
Неделю назад Повелитель выезжал в Халонг, город в пяти лигах на севере.
После его визита похоронили восемь десятков человек. Скаринар сказал, что это на первый раз, многих он еще пожалел.
Мелкие восстания вспыхивали там и сям, самое большое разразилось в Фалабадском, южном вейларе Края. Новые приближенные Великого Повелителя, желая отличиться, убили три тысячи восставших вместе с женами и детьми. Еще несколько сотен сейчас гнали в Стогон на честный и беспристрастный суд.
Для этого перед дворцом строили длинный помост и готовили виселицы и плахи. Хотя мастер смерти любил убивать сам и никакие приспособления, никакие посредники между ним и будущим мертвецом ему были не нужны.

Утром народ усиленно зазывали на площадь. Кафаликс и его помощники срывали голоса:
– Подходите и слушайте! И смотрите!
Стража гнала по улицам Сизма не успевших спрятаться и утрамбовывала их в толпу. Эльга, в оцепенении гулявшая по городу, не сразу сообразила, что, схваченную за руку, ее развернули и поставили в тесный ряд между испуганной женщиной с мучнистым цветом лица и худым, сонным стариком.
Беззлобный шлепок пониже спины.
– Вперед.
Впереди оказались люди, головы, спины и белоснежный балкон, над которым темнел и серебрился колпак кафаликса.
– Жители Края!
Голос у кафаликса был жидок и надтреснут, как плохой кувшин, но его помощники под балконом подхватывали каждое слово.
– Жители Края!
– Наш Великий Повелитель и Великий Мастер Скаринар Ольботтог…
– Великий… – гремели помощники. – Великий…
Сзади в Эльгу вдруг уперлись объемным животом, сбоку больно наступили на ногу – ретивая стража втиснула в пространство площади еще десяток бедолаг.
– Ох, – сказал, не выдержав, кто-то, – вы сдавили меня до смерти.
– Не врите, вы еще живы, – парировали тому.
– Я едва дышу!
– Тише! – шикнули на умирающего сразу с нескольких сторон.
Эльга тоже едва дышала. Речь, произносимая кафаликсом, казалась ей бестолковым лиственным шелестом. В глазах все плыло. Смотришь – и нет балкона, размытое пятно. Сморгнешь – и тонешь в мелком рисунке из затылков.
– …ликий Мастер…
И что-то там еще.
С неба заморосило. Капля упала Эльге на самый кончик носа. Рядом шевельнулась, повела плечами женщина с мучнистым лицом.
– Еще и дождь, – обреченно шепнула она.
– …приказывает…
Казы, казы, казы. В эхе не было смысла.
Неожиданно толпа пришла в движение, Эльгу потащило вбок, втиснуло в чернявого, остро пахнущего потом парня. Еще немного, и она, наверное, проткнула бы его локтем.
– Подходим! Смотрим!
Куда подходим? На что смотрим? На убитых? На мертвецов с целью опознания? Или на кого-то еще? Эльга ничего не понимала. Зато скоро стало посвободней, и она смогла убрать зажатый локоть. Вынужденный сосед благодарно выдохнул.
– Если вы увидите… обязательно… награда…
Эльгу повлекло вперед.
Мимо беленой стены городского суда, мимо цепочки стражников, помоста в углу площади – чуть ли не под самый балкон.
Там движение замедлилось, потому что дальше пропускали по одному. Идущие останавливались перед каким-то прямоугольным предметом, один из помощников задавал короткий вопрос, получал короткий ответ, и к предмету вставал следующий.
Дождь все так же крапал.
– Знаешь ее? – прозвучало через несколько голов.
– Нет.
– Свободен.
– Знаешь ее?
– Нет.
– Свободна.
– Знаешь ее?
Эльга шагнула, поднимая глаза.
– Не…
С трехлапой марбетты на нее смотрел букет работы мастера Униссы Мару. Ученица Эльга Галкава. Рябиново-яблоневая. Серьезная. Набитая нарочито небрежно, с детскими ошибками, с изломом по узору. Но это было не важно. Как не важно было то, что она никогда не заплетала волосы и не косила на один глаз. Это ж надо было мастеру так постараться!
Нет, другое ошеломило Эльгу.
Все листья требовали от нее одного: «Беги!» Беги! – кричали они. Беги, бедная моя девочка! Беги, глупая птичка! Чего ты стоишь?
И, наверное, не впади Эльга в панику, вызванную истошным воплем лиственного узора, все для нее сложилось бы удачно. Помощник кафаликса сказал бы: «Свободна» и пригласил к букету следующего. А она потихоньку ушла бы с площади в распадающейся на ручейки по улочкам толпе.
Поди опознай по букету-то!
Но Эльга дернулась, слепо побежала на стражу, наткнулась на кого-то, оттолкнулась, увернулась от протянутой руки, видя вокруг лишь серебристо-черную вышивку.
– Стой!
Кто-то кинулся ей навстречу. Эльга вскрикнула, завертела головой в поисках выхода, щели в толпе. Стена, марбетта, раскрытый рот, нагрудник, марбетта…
– Это она, она!
Крик взлетел над толпой.
– Она!
Колпак кафаликса удивленной птицей упал с балкона. Люди сдвинулись, не оставляя Эльге надежды на спасение. Кто-то схватил ее за накидку. Шнурок-завязка врезался в горло. Эльга рванулась в сторону. В воздухе перед лицом мелькнули растопыренные пальцы.
– Осторожнее! – вскрикнул сверху кафаликс.
Почему бы помощникам не повторить за ним?
– Ловите!
Рослый парень выдвинулся Эльге навстречу. Бумм! Кулак опытного мастера свалил девушку наземь. Низкий голос прогудел:
– Готово, господин кафаликс.
Дальше Эльга в звоне, шуме, скрипе деревянных подошв и печальном лиственном шелесте потеряла сознание.

Словно непонятную зверушку, в Стогон ее доставили в клетке.
Стражи было – как, пожалуй, в выезде кранцвейлера. В две пешие цепочки серебристо-черные горжеты растянулись по обе стороны медленно катящей телеги. Сзади и спереди трусили по десятку конных. Раскисшая дорога на все лады чавкала под копытами и сапогами. Колеса накручивали ошметья глины.
Гуммин обогнули севернее.
На деревьях у дороги по одному, по двое вверх ногами висели мертвецы.
Один мертвец Эльге показался знакомым. Она обмерла: Фаста! Такой же косматый, с бородой клином, но раздвоенной на конце. Неопрятное платье. Грязные, распухшие руки. Перевернутое, глядящее вниз темное лицо все же не давало удостовериться в этом окончательно. То ли он, то ли нет. Под скрип тележных колес мертвец повернулся боком, утянулся назад, пропал. Зыбкий, наполовину распавшийся лиственный узор подтвердить догадку не мог.
Небо было затянуто тучами.
После Фасты (или не Фасты) Эльга перестала обращать внимание на мир вокруг, там плыли тени-холмы, тени-деревья, тени-люди и тени-дома. Покачивались повешенные. Страшный мир, иной. Не Край, какой-то жуткий слепок с него. Вместо этого она возилась с грязью и глиной на полу клетки. Пальцы сражались с материалом, которому, конечно, было далеко до самых дрянных листьев.
В горле, на дне глаз копились слезы, но Эльга уминала их, сшивала, складывала в скорбный узор, чтобы ни одна не вырвалась. Не хватало еще расплакаться тут при всех или зарыдать при мастере смерти. Не дождутся.
Букет из глины не получался.
Тем временем над верхушками деревьев появились башни Стогона, приблизились и стали похожи на тонкие ребра, проткнувшие красное мясо городских стен. Проплыло пустое поле. Видимо, Беспутное, то, о котором говорил Сарвиссиан, правда, без торговых рядов. Глубокой тенью накрыла клетку воротная арка.
И снова стены – каменные, белые, желтые, с фресками и барельефами, за каждой – новые улицы, и дома, и группки тангарийцев, провожающих Эльгу хохотом и непонятными, злыми словами.
Последняя высокая зубчатая ограда отделяла дворец кранцвейлера от остального города. Истуканами меж зубцов стояли стражники.
Дворец утопал в зелени и казался заросшим, чуть ли не дряхлым. Архитектурные фрагменты, флигели, башенки, пристройки опасливо выглядывали из вьюна, плюща, жимолости и лишайника. То тут, то там белели, желтели, приподнимаясь над розовыми и жасминными кустами каменные колонны, беседки и павильоны, украшенные лепниной. Гербы прежнего кранцвейлера были отбиты, и теперь в тех местах серели круглые пятна.
Клетку подкатили к площадке, за которой наверх, к парадному входу дворца вели широкие мраморные ступени. Главный из сопровождающих, в шляпе с плюмажем, стуча каблуками, убежал докладывать. Тележный борт сложили, приставили лесенку. Целый серебристо-черный узор в три слоя выстроился сзади. Какой-то плюгавый человечек, скатившись с крыльца, скрылся за монументальной тумбой. С другой стороны что-то пронесли, поставили невидимым, за изгибом перил.
Эльга смотрела на это как на пляску листьев, как на диковатые букеты, снующие туда и сюда. Во всех букетах осенним желтым костром горел страх.
На верхние ступени крыльца тем временем из глубин дворца выдавило ряд горжетов и муландиров. Кто-то зычно и непонятно произнес что-то торжественное. А затем по ступенькам, раскинув руки, легко сбежал молодой человек, остановился перед клеткой, улыбнулся и сказал:
– А вот и я.

Часть 5

– Вот и я.
Мастер смерти поднялся по лесенке и встал напротив Эльги. Несколько секунд он ласково смотрел на нее сквозь прутья решетки. Он был в черных штанах, белой рубашке и коротком серебристом муландире с черными стрелками. Хохолок исчез, волосы стояли торчком в разные стороны. На узком лице – усмешка и разные глаза.
Карий – весел. Голубой – пуст.
– Как зовут?
Эльга вскинула голову.
– Эльга. Эльга Галкава.
– Замечательно!
Скаринар Ольботтог рассмеялся, словно услышал нечто приятное. Брякнула об пол мгновенно проржавевшая цепь. Молодой человек потянул на себя решетчатую дверцу.
– Выходи.
Эльга вышла. Мастер смерти потянул носом воздух.
– Ах, как ты меня ненавидишь! Чудесный запах.
Он взял Эльгу под руку. Они спустились по лесенке. Стражники таращились и не дышали. Кто-то уже расстелил красную дорожку.
– Я могу тебя убить в любой момент, – негромко сказал Скаринар, увлекая Эльгу за собой по ступенькам. – Я – мастер, а ты это заслужила. Но я тебя не убью. Пока. Только пока. Знаешь почему?
Он повернулся.
От него веяло безумием. Душевным нездоровьем. Вблизи оказалось, что его лицо густо измазано белилами. Усмешка плавала от уха до уха.
– Почему? – выдавила Эльга.
Скаринар наклонился к уху девушки.
– Потому что я люблю играть со смертью, – прошептал он.
Отпустив руку Эльги, он забежал вперед, встал наверху, перекрученным, жутким узором, воплощенным разноглазым сумасшествием, и присел на корточки.
– Иди ко мне, ну же, иди ко мне!
Эльга остановилась.
– Я вам…
– Тс-с-с. – Скаринар прижал тонкий палец к губам. – Будь осторожнее. Если я разгневаюсь, мне станет все равно, что ты кое-что должна для меня сделать. Я ведь многому научился и могу превратить твою смерть в очень болезненную штуку.
Он протянул ладони и поманил Эльгу к себе.
– Все, не сердись. Я покажу тебе дворец.
– Зачем?
– Просто я – радушный хозяин. Руку.
Эльга подала ладонь.
– Замечательная рука! – восхитился мастер смерти. – А какой ноготь! Не ноготь, а орудие убийства. У меня один вопрос.
Он развернул девушку, когда до распахнутых дверей, до огромного пространства из черно-белой плитки, ограниченного резными панелями, оставалось не больше трех шагов.
– Ответь мне. Если мне хочется через портреты моих слуг контролировать то, как они мне служат, как относятся, что мне нужно сделать?
– Панно, – сказала Эльга.
– Так. Дальше.
– На панно вы размещаете бук… портреты слуг, а в центре размещаете свой. Если, конечно, это касается лиственного мастерства.
– Именно его и касается.
– Тогда можно сделать, чтобы через свой портрет вы чувствовали тех, кто вам служит. Но это сложно.
Несколько мгновений Скаринар смотрел на Эльгу пустым серым глазом, затем, выгнувшись, провыл:
– О-у-у-у-у! Все-таки она не соврала.
– Кто? – спросила Эльга.
– Твоя учительница, разумеется, – пояснил Скаринар, заводя Эльгу во дворец. – Унисса. Представь, она сказала мне то же самое. Вряд ли вы сговорились, да? А мне очень хочется контролировать моих подчиненных. Край, видишь ли, очень большой. – По его лицу проскользнула недовольная гримаса. – А мои возможности… – Он махнул рукой. – Впрочем, понятно, дальше я все равно планирую расширяться. Кстати, меня здесь не очень любят.
Скаринар повернулся, и из ряда стражников выпали, скрючились у дверей две фигуры.
– Вот так. – Мастер смерти улыбнулся и кивнул самому себе: – Теперь любят больше. Просто обожают. Не стой, ты же хочешь увидеть своего мастера?
– Хочу.
– Так пошли.
Снова поймав Эльгу за руку, он стремительно зашагал вперед.
Распахивались двери, кланялась обслуга, сиял свет из окон, звенел хрусталь, блестели полы. Зал зеленый, малахитовый и изумрудный уступал место залу в розовых тонах, полному банкеток, мягких пуфиков, подушек, прозрачных занавесей, за ним следовал зал собраний, с тронным креслом у дальней стены, строгий, с пятнами отбитых гербов и изрезанным портретом прежнего кранцвейлера, дальше перед глазами Эльги промелькнули несколько сквозных комнат, полных старинной мебели, ваз и зеркал.
– Сюда, – торопил Скаринар, похохатывая.
Длинная галерея, где из ниш выглядывали каменные статуи, а в каменных вазонах сохли без воды коричневые цветы, закончилась комнатой с двумя стражниками на входе и двумя на выходе, у крепких, двустворчатых дверей.
– Погоди-погоди, – сказал Скаринар.
Он развернул Эльгу к себе, отряхнул платье, легкими касаниями поправил волосы, отступил на шаг, придирчиво оглядывая девушку. И, видимо, остался доволен.
– Ты, конечно, несколько грязновата. Так сказать, с телеги – во дворец. Но что уж поделаешь? Это участь всех, кто не хочет идти ко мне своими ногами. Готова к встрече с мастером?
– Да, – сказала Эльга.
– Думаю, это будет замечательно.
Скаринар кивнул стражникам, и те распахнули двери.
– А вот и я, – сказал он, входя в украшенный колоннами зал.
Эльга шагнула следом.
Зал был огромен. Выгнутый потолок в вышине был разрисован в рассветное небо. Пол – дубовые плашки сложного рисунка. Длинные ковровые дорожки в проходах. У стен, в простенках между окнами тонут кресла и столики.
У дальней стены…
Эльга невольно раскрыла рот, оценивая гигантское панно во всю стену, россыпи многочисленных букетов, возвышение, приставные и передвижные лесенки на колесах, мешки листьев, столы, лампы и жаровни.
– Унисса! Унисса! – закричал Скаринар. – Смотри, кого я тебе привел! Ты же так хотела ее видеть!
Эльга почти добралась до возвышения, когда из установленного на нем кресла встала мастер.
– Эльга, – с укором сказала она.
Унисса Мару исхудала и, казалось, постарела на добрый десяток лет. Длинная кофта, в рукавах которой прячутся пальцы, темное платье, сбившийся на шею платок, открывший седеющие волосы, чистотел, одуванчик, береза, чарник, полынная горечь. Дребезжащий, неверный, испуганный узор.
Эльга чуть не заплакала.
– Мастер Мару!
– Девочка моя!
Скаринар наблюдал за ними с восторженным выражением лица, приложив к губам пальцы. Казалось, сцена вызывает в нем неподдельное волнение.
– Глупая.
Унисса Мару шагнула к Эльге, но вдруг споткнулась и как-то боком повалилась на пол.
– Мастер Мару!
Эльга кинулась к лежащей без движения женщине, а Скаринар захохотал.
– Видела? Видела, как я ее? Раз – и все! Я обещал тебе встречу, я исполнил. Но, извини, не сказал, что она будет короткой. Унисса мне уже не нужна. Ты кажешься более перспективным мастером.
Эльга попыталась уловить биение жилки на шее Униссы Мару, чувствуя, как слезы закипают в глазах, подержала прыгающие пальцы у сухих губ мастера в надежде, что на них отразится пусть слабое, но дыхание, и только потом повернула голову.
– Ты!
Слезы потекли ручьем, и зал с мастером смерти превратился в цветное пятно.
– Ты!
Ненависть клокотала в Эльге. Умереть стало не страшно. Возможно, она сможет хотя бы поцарапать ублюдка. Девушка сделала шаг в направлении блескучего серебристого развода.
– Осторожнее, – откровенно веселясь, произнес Скаринар. – Ты просто одержима жаждой убийства. Это не доведет тебя до добра.
– Зачем? Зачем ты ее убил?
Эльга вслепую пошла на голос.
– Ну, как? – сказал Скаринар из-за колонны. – Я – мастер смерти, мне положено. – Он фыркнул. – А на самом деле твоя Унисса уж больно медленно работала, в ином вейларе уже три титора сменились, а она все первого не могла закончить. Уже, кстати, мертвеца.
– Я тебя убью, – выдохнула Эльга.
– Это я тебя убью, – пообещал Скаринар. – И все, давай на этом остановимся. Хочешь еще пожить, вот панно, доделай его за своим мастером. Если мне понравится, а мне, представь, иногда нравится высокое мастерство, я, возможно, продлю тебе жизнь на год или два.
Эльга всхлипнула.
– Ты думаешь…
Мир никак не хотел становиться четким.
– Я думаю, что ты будешь меня слушаться, – сказал Скаринар. – Я многое знаю о смерти, представь, и могу сделать так, чтобы в тебе умерла, скажем, одна косточка, жилка, палец, нога, рука, глаз. А могу, если ты не согласишься, убивать по нескольку человек в день. Как ты понимаешь, мне не составит труда.
Эльга утерла слезы.
– А потом?
– Потом я стану сильнее и придумаю что-нибудь еще.
Скаринар показался из-за колонны и сморщился.
– Кошмар, – сказал он, – слезы портят твое лицо. Оно становится безобразным. Красным и опухшим. Куда это годится? Кстати, я тебе покажу сейчас, что достиг немалых успехов в своем искусстве. Да! Прекрасно! Знаешь, с этого мгновения плакать тебе уже не придется.
– Почему?
– Я только что убил твои слезы. Серьезно. Убил. Эй! – Мастер смерти захлопал в ладоши. – Кто-нибудь догадается убрать отсюда труп или мне сделать еще несколько? Новая госпожа мастер была бы не прочь отдохнуть с дороги.
За спиной его произошло торопливое движение, к возвышению стайкой подбежали слуги. Они за руки и за ноги вынесли мертвую Униссу. Эльга отвернулась.
– Значит, отдыхай, – сказал Скаринар. – Работать начнем завтра, работать быстро и качественно, я не собираюсь ждать результата вечно. – Он помолчал. – Не слышу ответа.
– Да, – прошептала Эльга.
– А погромче?
– Да!
Скаринар захохотал.
– Ах, как она хочет меня убить! – обратился он к пустоте стен, будто к невидимым зрителям. – Должно быть, это будет забавно.
Он с усмешкой посмотрел на Эльгу, притопнул ногой в легком башмаке и вышел, серебристым муландиром мелькнув между колонн.
Стайка юрких слуг, избегая поднимать на девушку глаза, разбежалась по залу, вытирая пыль и прибирая вещи. На столике у кресла появился поднос с фруктами и кувшин с водой. На вешалке – светлое платье.
Эльга легла на брошенный прямо на пол соломенный тюфяк. Он пах Униссой Мару, ее листьями, хранил складки от головы и рук. Вот так, смежить веки, представить строгий взгляд, легкие пальцы, букет в доме в Гуммине, набранный еще мастером Криспом, – девочка с желтыми, соломенными волосами.
«К середине зимы я буду ждать тебя здесь».
Нет, нет, этого уже не случится! Никогда. Эльга бы заплакала, но Скаринар, как и обещал, лишил ее слез. Осталось лишь жжение в уголках глаз. Да горечь, как отрава, забивала горло. Откашливай, не откашливай – стоит.
Ах, он, наверное, хохочет сейчас, ощущая ее бессильную злость. Танцует и хлопает себя по ляжкам. Сумасшедший урод!
Эльга сжала кулаки.
Боязливой лиственной тенью проплыла служанка, зажигая лампы. Ольха, ива в желтом. В темноте под веками замигали зеленоватые пятна. Может, не Скаринару, а всему его окружению поправить букеты? Поправить так, чтобы они…
– Госпожа мастер, – раздался тихий голос.
Эльга открыла глаза.
– Да?
Служанка, девушка едва ли старше самой Эльги, протянула ей дощечку.
– Это что? – спросила Эльга.
– Госпожа Мару просила вам передать.
– Она…
Горло перехватило.
– Она сделала это раньше, в начале версеня, – сказала служанка и, торопливо поклонившись, пропала.
Букет был совсем простенький.
То ли времени у мастера Мару не хватило, то ли Унисса не видела необходимости в том, чтобы усложнять узор. Сложенная едва ли из десятка листьев замерла на дощечке женская фигурка, лицо неразличимо, одуванчик изображает волосы, листья клена серебристого служат фоном, копируя цветом стены зала.
Эльга легла с подарком на тюфяк, коснулась листьев пальцами.
– Здравствуй, девочка, – рассыпался шепот.
Эльга улыбнулась.
– Здравствуйте, мастер Мару.
– Глупенькая, – прошелестело из-под пальцев. – Я уже мертва.
– Я убью его, я решила, – сказала женской фигурке Эльга.
– Закончи то, что делала я.
– Я не хочу ему помогать!
– Расти…
Букет умолк. Эльга снова коснулась его.
– Здравствуй, девочка.
– Я могу сжечь панно!
– Глупенькая, – сказала лиственная Унисса, – я уже мертва.
– Все равно!
– Закончи то, что делала я.
Эльга замотала головой.
– Нет.
– Расти…
Больше букет ничего не говорил.
Эльга отодвинула дощечку на край тюфяка, отвернулась, переползла на свободную половину и подобрала ноги к животу. Почему так? Почему эти четыре фразы? Жирный, розовый огонь масляных ламп отражался в плитках пола. От окон тянуло прохладой.
Расти… Это пожелание или обрывок?
Эльга не заметила, как легко укусила пальцы. Конечно, скорее всего, мастер Мару имела в виду панно. Его надо доделать. Но почему «расти»? Слово будто обрывается. А может, это намек, что ей оставлен секрет и искать его надо на высоте? Где? На капителях колонн? Или на горе из мешков с листьями?
Или все куда проще?
Озаренная догадкой, Эльга вскочила. Она сняла светильник на цепочке с ветвистого рога на стене, поднесла к панно и, помогая свободной рукой, торопливо поднялась по крайней лесенке едва ли не к потолку. Свет ложился на лиственные букеты титоров и энгавров, на линии, бегущие от них куда-то вниз, к центру, на острова и материки незаполненной мастером пустоты.
Здесь?
Она осторожно повела светильником. Узор поплыл перед глазами, тени потянулись вслед свету, вспыхивали удивлением лиственные лица – чего это, чего? Далеко отклонившись, Эльга едва не свалилась вниз. Лестница опасно качнулась, заставив девушку замереть, выдохнуть и осторожно сместиться обратно. Ох, нет-нет, так и убиться можно. Какое было бы разочарование для мастера смерти, ха-ха.
Эльга спустилась, повесила светильник обратно.
Ф-фух. Может быть, конечно, она невнимательно смотрела, но в левом верхнем углу панно, похоже, ничего не было. Ни намека, ни послания, ни вплетенного в общий рисунок обращения к ней, к Эльге. Огорчаться пока нечему – пространства для исследований оставалось еще в четыре пятых стены.
Постояв, она взялась за лестницу на колесах, которая со скрипом пошла вдоль панно по специально вырезанным желобкам. Сейчас мы все, от листика к листику, внимательно проверим, сказала себе Эльга. Раз уж «расти» это непонятное задержалось у нее в голове. Раз уж ей передали букет, в котором не было бы никакой необходимости, будь мастер Мару жива.
Пробуя дерево на прочность, она поставила ногу на перекладину и, задрав нос, полезла наверх.
Когда зал с колоннами утонул в темноте, расцвеченной редкими, трепещущими огоньками, а в окна налили густой синьки, Эльга закончила осмотр и устало сползла с площадки на верхушке лестницы на тюфяк.
Ничего. Совсем ничего. Мастер Мару, наверное, не успела оставить послание. Или же слишком хорошо его спрятала. Или же «расти» означало просто «расти». Такое же может быть? Может.
Какое-то время Эльга смотрела на панно, темное там, где свет не доставал, и розово-желтое по краям, под лампами. Унисса закончила его едва наполовину. Сколько же она его делала? Никак не меньше месяца. Возможно, разноглазый убийца здесь, в Стогоне, ее и поймал. Или она сдалась сама, пообещав сделать Скаринару волшебное панно с властью над титорами и энгаврами и лелея мечту поправить его букет.
Может, вот оно – «расти»? В смысле совершенствуйся, оттачивай мастерство, появится шанс – добавишь мастеру смерти вербы или мелиссы в его высокомерные лиственные черты. Это, конечно, непросто, но при должном упорстве…
Эльга, вздохнув, взяла с подноса яблоко. Нет, пожалуй, здесь может что-то изменить только грандаль. А быстро стать грандалем у нее точно не получится. Мастер Мару за десяток лет не смогла, а она вдруг – туп-ток-ток – и сможет? Хотя было бы хорошо выступить с негодяем на равных. Но если он первее сделается грандалем?
Яблоко попалось кислое и червивое. В Подонье бытовало убеждение, что такого быть не может. Либо червивое. Либо кислое. А поди ж ты.

– Встаем! Встаем, ленивая корова!
Эльга села на тюфяке и смотрела, как Скаринар быстрым шагом ходит от окна к окну и собственноручно раздергивает занавеси. Серебрился муландир, солнце трогало колонны и стены розовым языком.
– Быстро!
– Иначе убьешь? – спросила Эльга.
Скаринар повернул голову. Голос его в светлом пространстве зала зазвучал будто сразу со всех сторон.
– Не тебя. Других. А потом – тебя. Хочется быть виновной в смерти незнакомых людей, я это устрою. Мне это очень легко. Соберу людей, объявлю им через кафаликса, кто именно стал причиной смерти их родных из-за своего неподчинения… А потом – раз!
Он подбежал к Эльге. Карий глаз смеялся, серый был зажмурен.
– Один человек уже умер.
– Зачем? – спросила Эльга.
Скаринар удивился.
– Как зачем? Ты сопротивляешься, я наказываю. По-моему, этого даже ребенку лет пяти объяснять не нужно.
– Я встаю.
– Замечательно. Думаю, ты усвоила урок.
Скаринар подождал, пока Эльга откинет легкое одеяло и окажется перед ним в одной длинной, до пят, рубашке.
– М-м, – сказал он, потянув ноздрями воздух, – ты пахнешь по-другому. Ненависть такая… притухшая, как угольки. Что-то задумала? Будь осторожней. Именно поэтому я убил твою дорогую Униссу.
– А панно? Так и останется недоделанным? – спросила Эльга, подавив дрожь в голосе. – Ну, если ты меня убьешь.
Мастер смерти шевельнул плечами. Эльга увидела пробивающиеся сквозь белила темные усики над уголками верхней губы и редкие волоски на подбородке.
– Что ж, буду править и командовать по старинке. – Усмешка искривила рот убийцы. – Знаешь, ничего не имею против долгих выездов по вейларам, тоже хорошая практика. Где еще представится возможность погонять подданных по окрестностям?
Эльга посмотрела Скаринару в глаза.
– Я могу принять ванну?
– Конечно!
Мастер смерти хлопнул в ладоши. На хлопок из дальних дверей выбежали слуги и, помелькав за колоннами, выстроились перед Скаринаром.
– Господин кранцвейлер…
Сведенные улыбками, как судорогой, лица так и просились на какой-нибудь букет. Эльга назвала бы его «Страх».
– Боятся, – подмигнул ей Скаринар.
Он прошелся перед строем из четверых парней и трех девушек. Одной вправил выбившийся завиток за ухо, другому разгладил складки на серой свитке. Облагодетельствованный касаниями парень при этом замер, втянув живот, и таращил глаза, похожий на испуганного коня. Грива черных волос только усиливала это сходство.
Скаринар поморщился.
Игривое настроение его переменилось, Эльга заметила, как пальцы на левой руке нервно царапнули друг друга.
– Мастеру – ванну, – сказал он холодным тоном. – Лестницы от панно убрать. Воду – горячую. Госпожа мастер…
Скаринар подставил Эльге руку.
– Куда?
– Погуляем.
Он повел Эльгу прямо на людей.
Слуги брызнули в стороны, разбежались, были – и нет их. Кто в двери, кто с глаз долой, за спину, к панно. Парень, похожий на испуганного коня, промчался сначала к дверям, потом, надсадно дыша, протопал обратно.
– Убить его? – наклонился к Эльге Скаринар.
– Нет!
Прогулка оказалась короткой. Мастер смерти, покружив зачем-то между колоннами, направился к одному из окон. Эльге открылся ухоженный, начинающий желтеть сад с дубом, с липами, с узкими дорожками и с притулившейся к ограде деревянной смотровой башенкой, основание которой обрамляли красные, как огонь, кусты бересклета.
– В этой башенке я убил кранцвейлера, – сказал Скаринар, почесав подбородок.
Он покосился на Эльгу.
– Он там прятался, – добавил он с усмешкой. – Противный, худой, выживший из ума старикашка. А я взял – и освободил вас от него.
Эльга, закусив губу, отвернулась. Скаринар фыркнул.
– Хорошо!
Он окольцевал запястье девушки твердыми холодными пальцами. Вырваться из них было невозможно. Мастер смерти напористо зашагал к возвышению, заставляя Эльгу шлепать за собой босыми ступнями. Лестницы уже были убраны в ниши, кресла, столики, тюфяк, ковры сдвинуты к боковой стене, освободив площадку для зрителей.
– Свободны, – бросил Скаринар слугам.
– Славься, – выдохнул кто-то.
Усмешка вновь скользнула у мастера смерти по лицу.
– Смотри, – сказал он Эльге, широким жестом приглашая оценить панно. – Скажи, грандиозно? Твоей Униссе многое удалось.
Танцевали пылинки.
С расстояния в двадцать шагов в утреннем ярком свете панно открылось Эльге во всем своем, пусть и незавершенном великолепии. Несколько десятков букетов буравили ее со стены мрачными, подозрительными взглядами, еще несколько десятков были намечены пустыми овальными и круглыми лиственными рамками. Пять, нет, шесть портретов почернели, растрескались, и лица людей, на них изображенных, рассмотреть уже не представлялось возможным. Мертвы? Убиты? Лишились должности?
В общей сложности букетов было под сотню, и от каждого к центру панно тянулась алая нить, тянулась туда, где в обводе из дубовых листьев и ветвей шиповника, связующим звеном, средоточием красовался сам…
– Кажется, я вышел превосходно, – сказал Скаринар.
Эльга нашла силы кивнуть.
Он действительно получился. Полынь, вех, чарник. Аляповатый, невозможный букет. Надменное, самодовольное безумие. Плечи и голова. Светлый глаз, темный глаз. Ухмылка из розовых лепестков. Трепет и смех. Мастер Мару постаралась на славу.
Но дальше, если смотреть в точку, где должны сходиться нити, на кончик тернового носа и чуть ниже, спускаясь к верхней губе, раскрывался второй, невидимый слой. Узкое лицо Скаринара, раздвигаясь, превращалось в алчную воронку, в жуткую дыру, глотающую алые нитяные концы, в гулкую, хохочущую пустоту.
В бездну.
Скаринар настоящий. Скаринар-убийца. Скаринар-смерть. Ненасытное ничто.
– Ну?
Эльга вздрогнула.
– Да. Это мастер Мару.
– Нет, это я, – сказал Скаринар. Он подошел к панно и, расставив руки, встал под своим букетом. – Здесь, на панно, словно часть меня.
Он хохотнул.
– Это забавно. Никогда раньше не слышал ни о чем подобном. Но, представь, я чувствую, о чем они думают. Стою здесь и чувствую. Кто, что. Страх их чувствую, усердие, рвение. Некоторые даже боготворят меня. Но, что главное, через портрет я теперь могу и убить. Кое-кто уже получил свое.
– Я вижу, – сказала Эльга.
– А раз видишь, – шагнул к ней Скаринар, – то твоя задача – закончить начатое. Унисса сказала мне, что ты справишься, если постараешься. Она, видишь ли, была под большим впечатлением от твоих успехов. Мне же нужно рабочее панно. Я хочу контролировать весь Край. Или даже больше. Ты поняла?
Он поймал ее пальцами за подбородок.
– Да. Я…
– Что?
Глаза мастера смерти кололи, как иголки. Возможно, что-то в Эльге умирало прямо в этот момент. Он же безумен, он может…
– Я не знаю, получится ли у меня набить нужные вам букеты, – выдавила она. – Мне просто может не хватить мастерства.
Скаринар рассмеялся, отпустил, вытер пальцы об опушку муландира.
– В этом я тебе помогу, – сказал он. – Каждый раз, когда тебе будет не хватать мастерства, я буду убивать людей. Одного, двух, а может, целый десяток. Надеюсь, это заставит тебя не испытывать мое терпение.
– Вы не понимаете…
– Я все понимаю.
Скаринар отбежал к колоннам и покружился там, вскинув вверх руки. Остановился, отдышался, произнес «Бу-бу-ба!», вызвав короткое звонкое эхо.
Ба!
– Чудесно!
Тем временем у окна поставили медную ванну и налили первые порции воды. Пар потянулся вверх, делая свет там мутным и зыбким.
– Что ж, – сказал Скаринар, оглянувшись, – я вернусь через полчаса. Тебе хватит полчаса, чтобы помыться?
– Да, – сказала Эльга.
– Хорошо.
Скаринар щелкнул пальцами. Рубашка на Эльге принялась темнеть, распадаться и выплевывать из себя нити и клочки ткани. Скоро ее не осталось совсем.
– И не благодари, – сказал Скаринар, следуя к выходу.

Все полчаса Эльга просидела в остывающей воде, подтянув колени к подбородку. Панно, казалось, беззвучно нависло лиственной тенью над плечом, вылупилось, раскрыло, глазея, многочисленные слюнявые рты. Покажи, покажи себя! Дай посмотреть! Вода мутнела. Сколько она не мылась? Наверное, с Подонья. Хотя нет, в постоялом дворе хозяйка однажды приготовила ей лохань. Но было это словно в прошлой жизни.
Ничего не хотелось. Может, просто уйти под воду с головой? Мастер смерти не умеет спасать от смерти. Лишь подсматривает с букета.
Кранцвейлера убил. Мастера Мару убил. Сотни, тысячи людей убил.
Закололо в груди. Я не смогу, подумала Эльга. Я не смогу и погублю всех. Сколько листьев ни кидай в бездну…
– Госпожа мастер.
Эльга повернула голову. Служанка, девчонка одного с ней возраста, поклонившись, положила на стул рядом серебристо-черный сверток.
– Повелитель Края прислал вам одежду.
– Пусть сдохнет.
Служанка побледнела.
– Я все слышу-у! – донеслось от дверей.
– Помоги, – сказала Эльга служанке.
Но та испуганно спряталась за колонной. Впрочем, Эльга успела выбраться из ванны, завернуться в малахай и стянуть его поясом прежде, чем Скаринар оказался рядом.
– У тебя странные желания, – сказал он.
Половина волос на его голове была приглажена и лоснилась от жира, зато другая половина топорщилась белыми косицами. Заметив вопрос у Эльги в глазах, Скаринар сообщил:
– Я убил своего цирюльника.
Он постоял, глядя на разводы воды на полу. Потом, обнаружив, что и сам стоит в небольшой луже, отшагнул назад. Выбеленные щеки при этом у него странно дернулись.
На мастере смерти были короткие зеленые штаны и белоснежные чулки, заправленные в красные туфли с серебристыми пряжками, незастегнутый горжет свисал с плеча. На широкой перевязи висела в ножнах короткая шпага, придавая костюму элегантную законченность. Но, конечно, пользоваться шпагой Скаринар не собирался. Зачем? Ах, смешно, какие шпаги в нынешние мастеровитые времена!
– Да, – сказал он, – я о чем? Я не сдохну, дорогая ученица, как бы ты этого ни желала. Я все чувствую. Кстати…
Хлопок в ладоши вызвал к жизни в дверном проеме две человеческие фигуры, которые, звонко отбивая шаги, направились к возвышению.
– Я приготовил тебе первое задание, – заговорщицки шепнул Скаринар.
Он повлек Эльгу навстречу гостям.
Первый оказался крепким, кряжистым пожилым тангарийцем, с орлиным носом, курчавой бородой и холодным взглядом светло-зеленых глаз. Был он в темном нагруднике поверх муландира, в широких, по тангарийской моде, штанах и высоких сапогах.
Второй, что вышел из-за его спины, неспешно размотал шарф, какие обычно защищают лица всадников от грязи.
Он был высок, тонок, светлые, выгоревшие волосы торчали гребнем, словно в подражание Скаринару.
– Рыцек! – выдохнула Эльга.
– Узнала, ёрпыль-гон! – осклабился молодой воин.
– Ах, так вы знакомы! – фальшиво удивился Скаринар.
– Да, повелитель, – кивнул Рыцек, – мы из одного местечка.
– Даже так? – Мастер смерти обошел Рыцека со спины и посмотрел на Эльгу. – Это очень интересно. Там же живут ваши родители?
– Да.
– Рыцек… – тускло повторила Эльга, глядя, как ее детский друг искоса ест глазами Скаринара. – Ты же против него…
– О да! – Скаринар хлопнул Рыцека по плечу. – Но некоторые люди вовремя понимают, кому стоит служить, а кому нет. Иначе можно умереть.
Он расхохотался.
– Эля, господин Ольботтог – он как Киян-мастер, – сказал Рыцек. – Он – сила. Он, понимаешь, вообще непобедим.
– Ну-ну-ну, – заулыбался Скаринар. – Я еще не грандаль. Хотя я в них совсем не верю. И не надо называть меня так официально. Для тебя я – Скари.
– Скари.
– Повелитель Скари.
– Повелитель Скари, – отозвался Рыцек.
– Убьешь за меня? – спросил его Скаринар.
Смотрел он все это время на Эльгу.
– Да, мой повелитель!
Рыцек вытянулся в струну.
Эльга с трудом узнавала его узор. Он стал грубым, угловатым, плотным, словно нагрудник. Клен засох, одуванчик выветрился, душа заросла крапивой и чертополохом. Под ними… Под ними – знакомая пустота.
– А ее убьешь? – кивнул на Эльгу Скаринар.
– Да, – сказал Рыцек.
– Без сомнений?
– Да. Значит, она провинилась перед вами, мой повелитель.
– А своих отца с матерью?
Рыцек запнулся лишь на мгновение.
– Д… да. Если такова будет ваша воля, мой господин. Вы лучше меня знаете, что они заслужили.
– Правильно.
Скаринар с усмешкой отошел от Рыцека к тангарийцу.
– А это Тоггендоль, новый титор Аминского вейлара. – Он стукнул кулаком по темному нагруднику. Тоггендоль звучно хохотнул. – Его портрет ты мне сделаешь первым. Он уже хотел мчаться в Амин, но я решил задержать его здесь на день. Как же мне без портрета? Нет, теперь все должны быть на панно. Часа тебе хватит?
Тангариец был прост как сосна. Диковатый узор из хвои и буковых листьев говорил о нем как о человеке недалеком, грубом, даже жестоком.
– Но…
– Что?
– Там же господин Астараго титором, – сказала Эльга.
– Он внезапно умер, – сказал Скаринар, деловито выбирая один из стульев на возвышении. – Он прискакал сюда с кучей недоносков и признался мне в любви и полном подчинении. Представь? Унисса по моей просьбе поместила его портрет на панно. Я, честно, не думал ничего такого, даже не предполагал. Видишь, дальний черный справа? – Он ткнул пальцем в окривевший, осыпавшийся по краям букет. – Это он. Вероломный идиот! Его на обратном пути угораздило строить планы моего убийства.
Мастер смерти вытащил приглянувшийся стул, поставил его перед тангарийцем и кивком приказал тому сесть.
– А я как раз испытывал панно. – Он облокотился о плечо умостившегося, широко расставившего ноги Тоггендоля. – Интересно же было. Врет твоя Унисса, не врет, работает ваше мастерство или впустую шуршит.
Рыцек, не сдержавшись, фыркнул.
– Сейчас это, конечно, смешно, – сказал Скаринар, покосившись на него, – но тогда я почувствовал, сколько в приятном на вид человеке может скрываться самого мерзкого дерьма. Конечно, этого твоего Ас… титора я тут же убил. Кажется, вместе со всеми его недоносками. Но, может, кто и уцелел. Поэтому…
Он шагнул к панно.
– Сейчас ты вместо выбывшего идиота поместишь на панно моего Тоггендоля. Он будет там славно смотреться. Пообещаешь мне стараться?
Мастер смерти вперился в Эльгу взглядом.
– Я попробую, – сказала она.
– А я попробую никого не убивать, – сказал Скаринар.
Несколько мгновений его лицо хранило торжественную серьезность, затем сморщилось, и он захохотал, рухнув на кстати подвернувшийся тюфяк. Рыцек поддержал его веселым смехом. Загромыхал, затрясся в нагруднике тангариец. Эхо заскакало по капителям. Скаринар сучил ногами и бил по тюфяку ладонью.
– Поп… робую! – всхлипывал он. – Я п-п… попробую! Ах-ха-ха!
Потом затих.
– Замечательная шутка, повелитель, – сказал, выдохнув, Рыцек.
Скаринар в ответ взбрыкнул.
– Хочу ее, – протянул руку к Эльге Тоггендоль.
– Эй-эй, – подступил к нему Рыцек, – это моя девушка!
Тангариец скривил красные губы и взбил пальцами бороду.
– Нет. Моя.
– Я уже был с ней!
– Ты – кэшит!
– Сам ты кэшит! – взвился Рыцек, хватаясь за пустые ножны. – Аулоэх кэшит!
Видимо, это было тангарийское ругательство.
Скаринар, приподнявшись на локте, с усмешкой наблюдал за ссорой, а когда Тоггендоль и Рыцек, сопя, принялись толкаться лбами, лениво сообщил:
– Вообще-то это моя девушка, милые мои. Найдите себе такую же и оспаривайте ее друг у друга сколько угодно. Все, Туги, сел, – скомандовал он вдруг жестким, не терпящим возражений голосом.
– Да, мой господин.
Тангариец, оттолкнув Рыцека, опустился обратно на стул. Скаринар кивнул.
– Рыцек, иди прогуляйся в сад.
– В сад? – переспросил Рыцек.
– Да, – показал глазами на окно мастер смерти. – Ради меня.
– Ваше слово – приказ, повелитель.
Не глядя на Эльгу, Рыцек подошел к окну, забрался на подоконник, перекинул ноги наружу и через мгновение скрылся весь.
Скаринар рассмеялся.
– Исполнительный парень, – подмигнул он Эльге. – У вас действительно что-то было?
– Нет, – сказала Эльга.
Ей стало холодно в одном малахае.
– Ладно, – помолчав, сказал Скаринар, – вот тебе Тоггендоль, вон мешки с листьями, приступай. Я чуть-чуть понаблюдаю.
– Я не знаю…
– Что?
– Мне нужно собраться.
Эльга сжала и разжала пальцы.
Убийцы! – звучало в голове. Они все убийцы. Убийцы собрались и забавляются передо мной. Все такие бравые, такие веселые, рыбками – в окно, колесом – вокруг колонн. Эльге казалось, внутри нее грозно шумит ветер, тревожно и тонко поют листья, жуткий узор плывет по телу, по коже, подступая к печати на запястье, к пальцам.
Так хочется…
– Я все слышу, – чуть ли не в ухо дохнул Скаринар. – Собралась?
Эльга кивнула.
– Мне дадут помощника?
Усмешка.
– Нет.
– Хорошо.
Занося отобранный мешок на возвышение и выкатывая небольшую лесенку к черному букету, Эльга думала, что ей будет сложно найти контакт с листьями. Она была не мастер, она была ужас ходячий, испуганная девушка с плывущим узором и сложенными в сердце болью, оторопью, ожиданием своей и чужой смерти.
Но, возможно, листья тоже были изменившимися. Они выпрыгнули из мешка, едва Эльга протянула ладонь. Как рыбки выпрыгивают из воды, так и они. Ап! – кромка порезала кожу. Зараза какая!
Тангариец восхищенно выдохнул за спиной.
– Ва!
Так и хотелось повернуться к нему и одним движением смять весь узор его жестокой души.
Посасывая порезанный палец, Эльга другой рукой счистила изображение Гельмиха Астараго. Черные листья хрустели под нажимом, сходили легко, сыпались крошкой. Мертвые. Бедный титор.
Овал лица – из бука. Хвоя – в бороду.
Новый глава Амина так и норовил укусить пальцы. Складываясь под ними и пуча глаза, он хрустел, кололся и выпячивал грудь.
Туп-ток.
Эльга сгибала листья, уминая тангарийскую гордость в пределы букета. Простой, бесхитростный узор почему-то никак не хотел даваться. Верность. Бешенство. Жестокость. Опьянение кровью и чужой слабостью. Все вспыхивало кусками, пытаясь сбежать с панно, царапалось, завивалось вокруг фаланг.
За какие-то полчаса Эльга выбилась из сил. Кое-как задавила, втиснула образ Тоггендоля, с замиранием ожидая, что сейчас листья и иголки опять поплывут по узору вразброд.
Но нет, нет.
– Все.
Она не сошла, сползла с лестницы, чувствуя себя так, словно день тряслась в фургоне на плохой дороге. Борьба с листьями далась тяжело. Пальцы ныли. Ломило шею. Эльга и не помнила, когда ей приходилось преодолевать такое упорное лиственное сопротивление. Вроде всегда находила общий язык, слышала, понимала. Почему вдруг?
Она тронула слабо зеленеющую печать. Может, поэтому? Потому, что тот, чьим именем она ставилась, и тот, кто ее ставил, мертвы?
– Эх, ва!
Тангариец, забравшись на возвышение, вздернул голову к своему букету.
– Как, нравится, Туги? – спросил его Скаринар.
– Совсем я, – ощерился Тоггендоль. – Только моложе. Хочу себе такой же.
– Позже, Туги, позже.
Скаринар повлек тангарийца к выходу. Тот оглядывался, кажется, даже подмигнул Эльге. Она отрешенно подумала, что если добавить в его букет папоротника, яблони, репейника, ромашки, березы, рябины и два-три цветка багульника…
От Скаринара на темной ткани тюфяка остался мазок белил.
Эльга легла в стороне. Может, всех их попробовать изменить? – посмотрела она на незавершенное панно сквозь пальцы. Если сделать это незаметно, словно поправляя букеты, то приспешники мастера смерти, все эти новые титоры, энгавры, командиры и сами не поймут, когда станут его врагами.
Глупо. Эльга закрыла глаза. Что сделает Скаринар? Сразу их убьет. Вот и все. Значит, остается одно – изменить рисунок самого Скаринара. Если получится. Да, это неправильно, она уже клялась, что не станет вмешиваться в узоры людей, но поступила так и с господином Астараго, и с Сарвиссианом, и неосознанно, наверное, со многими еще, ведь делать людей лучше, слегка поправляя сбой, кривую черту характера, жадность, злость, зависть, страсть или боль – тоже по большому счету вмешательство. Не важно, что исправление символическое…
– Эй!
Эльга открыла глаза и повернула голову на голос. Голова Рыцека выглядывала из окна. Голова улыбалась.
– Что?
– Я приду к тебе вечером.
– Нет, – сказала Эльга. – Я устала.
– Что, дикарь бородатый понравился?
– Нет.
– Ну! – Рыцек, подтянувшись, упал на подоконник животом. – Я всяко лучше. Я видел, как он людей режет. Просто как кроликов или вот поросят. У него кинжал есть, «ущербная луна», острый, вот уж где мастер…
– Зачем ты мне это говоришь?
Рыцек улыбнулся.
– Если будешь жить со мной, этот урод на полет стрелы к тебе не подойдет.
– А Скаринар?
– Тебе придется его полюбить.
– Что?
– Это не сложно. Он на самом деле очень разумен. И в Крае будет больше порядка. Он уже здесь, этот порядок. Титоры между собой не ссорятся, интриг не плетут, кафаликсы не выдумывают новые поборы, война с Тангарией окончена, энгавры зашевелились – повелитель спросит с них за дороги и доходы горожан. Надо только выбросить из головы, что господин Ольботтог может быть не прав.
– А люди? – спросила Эльга.
– Полюбят тоже. – Рыцек кувыркнулся и оказался внутри.
Шаг его сделался вкрадчивый, мягкий. Он скользнул к возвышению.
– Нельзя полюбить убийцу, – сказала Эльга.
Рыцек улыбнулся.
– Можно! Думаешь, наш прежний кранцвейлер был весь из себя замечательный и добродетельный, как Матушка-Утроба? Молчишь? И правильно. А ведь его сейчас считают чуть ли не образцом правителя.
Он подобрался к Эльге и присел на тюфяк.
– Наш дорогой кранцвейлер, прежний, сгноил своих родных братьев в тюрьме, а жену одного из братьев взял себе в жены. Да и дети от брата пропали где-то на юге. Ты знаешь, что южные вейлары приторговывали с калифатами людьми? Такие вот совершенно невинные дела. Местечко туда, местечко сюда.
Эльга прижала ладони к ушам.
– Я не хочу это слышать!
– Ну зачем же?
Рыцек, улыбаясь, силой выкрутил ей руку. Эльга стиснула зубы, стараясь не закричать. Тогда Рыцек схватил ее за горло. Лицо его исказилось в страшной гримасе.
– Дура! – выплюнул он, встряхнув девушку, как куклу. – Ты должна полюбить правителя, иначе он тебя убьет! Понимаешь?
– Понимаю, – прохрипела Эльга.
– Он чувствует.
– Я знаю.
Рыцек разжал пальцы.
– Просто не думай о нем плохо.
Эльга мотнула головой.
– Я не могу. Я… он безумен.
Рыцек поднялся и посмотрел на Эльгу сверху вниз.
– А я?
– И ты.
Усмешка, так похожая на усмешку мастера смерти, искривила рот Рыцека.
– А ты – дура! – Он пнул тюфяк. – Здесь все или дохнут, или любят, поняла? Другого выхода нет!
– Я ему нужна, – сказала Эльга.
– А потом?
– А потом она умрет, – раздалось из-за колонны.
Хихикая, Скаринар вышел к возвышению. Волосы его так и остались приглажены с одной стороны и растрепаны, взбиты – с другой. Горжет с перевязью исчез, вместо него плечи Скаринара украшала малиновая накидка с прорезями для рук и стоячим воротником.
– Повелитель Скари, – склонился перед ним Рыцек.
– Я думал, что ты выпрыгнул в окно.
– Я вернулся.
Мастер смерти хмыкнул.
– Можешь выпрыгнуть еще раз. Нет, лучше выйди в двери и займись чем-нибудь. На площади перед дворцом строят помост, с которого я буду казнить мятежников. Посмотри, так ли уж он хорош.
– Слушаюсь.
Рыцек направился к дверям. Скаринар с усмешкой следил, как он идет между колоннами.
– Хороший парнишка, – сказал он Эльге, когда тот исчез, – но, боюсь, я буду вынужден его убить.
– Почему? – спросила Эльга, поднимаясь.
– Потому что я – мастер смерти и это моя сущность. – Скаринар почесал подбородок. – К тому же он стал навязчив. Знаешь, – обернулся он, – я не переношу восторженного проявления чувств. Ладно, об этом позже, если тебе будет интересно. Портрет Тоггендоля мне понравился, да, строго, ничего лишнего, скупой рисунок, но я его чувствую, и ты, по крайней мере, сделала его не хуже Униссы.
Он оглядел панно.
– Здесь много работы. Сегодня к тебе прибудет еще один человек, новый титор Фалабада. Его поместишь ниже.
– Хорошо.
Скаринар с интересом посмотрел на девушку.
– Уже согласна?
– Иначе вы же убьете кого-нибудь, – сказала Эльга.
Мастер смерти рассмеялся.
– Ты думаешь, это зависит от тебя? Нет, конечно, я не буду убивать, чтобы заставить тебя работать, если ты и так работаешь. Но большего я не обещал.
– Но…
– Просто умрет меньше людей. Согласись, это немало в твоем положении. Почти победа.
Эльга выдохнула.
– А можно не убивать?
Скаринар повернул к ней лицо. Усмешка потянула вбок губы, морща беленую щеку.
– Как ты себе это представляешь? Такой вопрос мог задать только очень глупый человек. Ты могла бы не трогать листья?
– Наверное, – сказала Эльга.
– Вранье! – Скаринар показал на мешки с листьями. – Ты не прожила бы без них и дня. Это твое, это ты сама. Ты – в каждом, самом маленьком листике, в травинке, в цветочке, и, уверен, ты это знаешь. А я – в каждой смерти.
Он зашагал по возвышению. Ладонь его вспархивала над креслом, над столиком на резных ножках, над вазой с южными фруктами, над стулом, над сдвинутым к стене сундуком с ворохом одежды на крышке. Пальцы легко, почти незаметно касались каждого предмета, и с ними тут же происходили неприятные метаморфозы. Фрукты морщились и желтели, у кресла потемнела, местами лопнула и распушилась обивка подлокотников, скособочился столик, длинными трещинами покрылась ваза, просела и упала спинка стула.
Любое касание запускало механизм разрушения, старения вещи. Последними брызнули лоскутами, распадаясь, платья на сундуке.
– Смотри, – сказал Скаринар, дошагав до стены и развернувшись. – Это я. Как я могу от этого отказаться? Я в звоне выдернутого волоса, в шелушении кожи, в песке, иссекающем камень, в этих лоскутах. Это мое мастерство. И, знаешь, с каждым днем я становлюсь все искуснее. Я это чувствую. Во мне открываются такие интересные возможности, что я, честно, и не предполагал. Например, убить не человека, а любовь в нем. Представь, я это могу. А еще могу убить память, взгляд, мысль. Или вот ослепить птицу на ветке.
Направляясь к окну, он быстрым шагом, чуть ли не вприпрыжку пересек зал. Выглянул в сад, подставляя беленое лицо солнцу.
– Жалко, никакой птицы нет. Перестреляли всех, что ли? Я бы тебе показал. Это смешно. Ты вообще веришь в грандалей?
Эльга кивнула.
– Ну и дура!
– Почему?
Скаринар вернулся от окна к Эльге.
– А кто такой грандаль? – спросил он, остро вглядываясь в ее глаза.
– Мастер, который может все, – тихо ответила Эльга.
Скаринар расхохотался.
– Ну вот я – мастер смерти, – сказал он. – Но я никогда не смогу подарить кому-то жизнь. Понимаешь? Потому что мое мастерство – смерть. И каким бы я ни был мастером, всегда будут существовать вещи, мне недоступные. Предел. И для каждого мастера так. Поэтому все разговоры о грандалях – это сказки, дурочка.
– Но разве их не было?
– В прошлом? – Скаринар покривил губы, размышляя. – Думаю, нет. Думаю, были мастера, которые достигли вершины. Но почему их здесь нет? – Он оглянулся, словно за колоннами и на возвышении у панно должно было прятаться по грандалю. – Где они? Грандаль ведь, по твоим сказкам, наделен гигантским могуществом. Неужели никто не смог продлить свою жизнь? Неужели никто не подумал об этом в первую очередь?
– Наверное, у них были другие интересы.
– Какие?
Скаринар развел руками и склонил голову набок. Несколько мгновений он ждал ответа, потом усмехнулся.
– Не было никаких интересов, потому что и грандалей не было. Просто так старые мастера потешались над своими учениками. Я могу тебе сказать, – понизил голос мастер смерти, – я и сам хотел стать грандалем. – Он покивал. – Меня этот старик-кранцвейлер… ну, не он сам, его мастера боя… Они же разбили меня зимой. Я тогда думал: вот стану грандалем… и перекушу им всем шеи!
Эльга вздрогнула от зубного стука над ухом.
– Ты слушаешь?
– Да.
Скаринар фыркнул.
– Это, впрочем, не важно. Можешь слушать, можешь не слушать. Мне наплевать. Но я понял тогда, что верить надо не в сказки, а в себя, не эрцгаврам и кумикам, что предают так же легко, как клянутся в верности, а своему мастерству. Нет, я не хочу быть грандалем, мне было бы тесно в этом мире. Ты же запомни…
Он жесткими руками повернул Эльгу к панно.
– Видишь меня в центре?
– Да, – сказала Эльга.
– Я красив, да? Я велик. Даже не вздумай меня касаться. Я почувствую. Унисса порассказала мне о вашем коварном мастерстве, когда я убил в ней ложь. Ни пальца, ни ногтя!
– Я, возможно, и не смогу, – сказала Эльга.
– Почему?
Лицо Скаринара оказалось совсем рядом. От него странно и сладковато пахло. Должно быть, степью и кумханами.
– У меня печать слабая, – выпростала запястье из рукава Эльга.
Скаринар опустил взгляд на ее знак.
– Пф-ф, – сказал он, – еще одна сказка. Ты видишь такой знак у меня?
Крылья накидки отправились за спину. Несколько мгновений, которые Скаринар держал руки на виду, дали Эльге убедиться, что никакой печати у него нет. Ни на запястьях, ни выше, ни у локтей.
– Меня учил один старик из Серых Земель, – сказал он, пряча руки, – не думаю, что и у него была какая-то печать.
– Он тоже был мастер смерти? – спросила Эльга.
– Не-а.
Скаринар подошел к треснувшей вазе и выковырял из нее яблоко, которое выглядело свежее остальных фруктов. С удовольствием откусил от него едва ли не половину.
– Он был сумасшедший, – сказал он.
– Что же это был за мастер?
– Не знаю, – пожал плечами Скаринар. – Я убил его. Не понадобилось даже мастерства, представляешь? Хороший округлый булыжник и вовремя подставленная лысая голова. Бам-м! И я свободен. Но знаешь, что я понял? Мастерство сидит в каждом человеке. Правда, кому-то дано его совсем немного, а кого-то оно переполняет с лихвой. Мастера же просто видят, кто и на что способен, и отбирают тех, кто более расположен к их виду мастерства. Печати и прочее не имеют к этому никакого отношения. Они скорее символизируют моменты, где ученик закрепляется за мастером.
– У нас был отбор, – сказала Эльга. – А я вообще решила сама, каким мастером мне быть.
– Серьезно? – усмехнулся Скаринар и ловко запустил огрызок в окно. – Наивность тебя не красит. Ладно, – он вытер руки о штаны, – я тебя предупредил, моего портрета не касайся. Листьев у тебя достаточно, завтрак накроют позже, все, жди фалабадца.
Мастер смерти похлопал по колонне ладонью и вышел.
Солнце наполняло зал светом, но Эльге казалось, что вокруг сплошная, зыбкая, чуть подсвеченная муть. Слезы? Нет, не слезы.
Дурнота.
Сладковатый запах стоял в горле.

Новый титор Фалабада был небольшого роста и что движениями, что лицом очень походил на крысу, за какой-то надобностью примерившую муландир.
На поставленном для него стуле человечек сидел тихо, сверля Эльгу маленькими дымчатыми глазками, но изредка весь напружинивался, замирал, поворачивался к панно остроносым, вытянутым профилем, словно расслышав в стороне неясный, беспокоящий звук. Может быть, хлопок крысоловки? Кисти его рук с тонкими, длинными пальцами, обхватившими подлокотники, тогда тоже меньше всего казались человеческими.
Узор претендента на Фалабадский вейлар был хитер и извилист. Розетками и полукружьями он танцевал вокруг сердцевины, осиновые листья теснились, покрывая крапивные, те в свою очередь подпирала липкая росянка, а за ней вновь объявлялся осиновый слой, будто его никогда не было раньше.
Голос у человечка был вкрадчивый, шелестящий.
– Делайте меня хорошо, – сказал он Эльге, показывая зубы в улыбке, – я не собираюсь расстраивать господина кранцвейлера. Мой портрет будет висеть долго.
– Я постараюсь.
Эльга рассматривала узор, не совсем понимая, как к нему подступиться. Суть человечка все время ускользала от лиственного зрения за новыми и новыми узорами, рисунками, бегущими прочь виньетками. Ничего удивительного, что он принял внимательный взгляд на свой счет.
– Что, нравлюсь?
Улыбка сделалась шире, уверенней. Человечек выпрямил спину.
– Я вас изучаю, – сказала Эльга.
– Я могу встать, так лучше видно.
– Не стоит.
Эльга прищурилась. Человечек, все еще улыбаясь, вдруг напрягся, выпучил глаза, отвернул лицо к окну. Казалось, в ту же секунду готов сбежать.
– Слышишь? – спросил он тихо.
– Что?
– Смех, – еще тише сказал похожий на крысу титор.
Эльга прислушалась. Шептались листья, поскрипывали, пофыркивали букеты на панно, кривился в усмешке букет Скаринара, будто цепочки, позвякивали алые нити. Но смех?
– Не слышу, – сказала Эльга.
– Да? – Человечек утратил неподвижность и посмотрел на девушку. – Должно быть, показалось. – Он шумно сглотнул. – А то, знаешь, дети смеются, все время бегают за мной. Не могу избавиться. Преследуют меня.
За листьями суть его оказалась черна как сажа. Сморщенные комочки той же осины. Выгоревшая пустота. И желтые, с черным пятном внутри цветы белены. Пахнуло запекшимся на огне мясом.
Эльгу передернуло.
– Что? – чутко отреагировал человечек.
– Ничего.
– Ты тоже слышишь его, – уверенно сказал он.
– Кого?
– Смех. Детский смех. Не мешало бы обыскать зал, поставить охрану. Дети умеют прятаться. Спрячутся и смеются.
– Ничего я не слышу.
Эльга придвинула к панно низкую, на две ступеньки приступку. Потом, на мгновение прикладывая ладонь, выбрала из горы полотняных мешков в углу нужные. Даже пальцы уже не было необходимости запускать внутрь.
– Не шевелитесь.
Человечек облизнул губы.
– Ты делай хорошо.
Как получится, чуть не ответила ему Эльга. Огонь, безумие, тонкая синяя лента, неясно как уцелевшая среди головешек. Ей не хотелось собирать все это в больную душу сидящего на стуле будущего титора.
Эльге показалось, что макушка у нее чуть треснула, раздвинулась и из нее пророс тонкий, невесомый листик. Она даже провела по волосам, проверяя, так ли это. Конечно, листика не существовало в действительности. Скорее всего, он был продолжением ее внутреннего узора. Рыжеватый, невидимый листик.
Отчаяние.
– Почему ты не работаешь? – спросил человечек.
– Сейчас. Мне нужно собраться.
Эльга запустила руку в горловину мешка.
На этот раз сопротивление листьев было еще сильнее. Они ни в какую не хотели оставаться на панно, бились о дерево, ломали зубцы, прожилки и самоубийственно кидались под ноготь. Будто армия, решившая ни за что не сдаваться врагу. Говорить с ними, внушать что-то им было бесполезно.
Закусив губу, Эльга с трудом набила часть букета, но он тут же облетел на треть, оставив одиноко взирать с панно удивленный дымчатый глаз, дополненный бровью и виском. Эльга притащила еще мешок и начала снова, чувствуя, как за спиной вытягивает короткую шею протеже мастера смерти.
– Ты долго…
Она резко повернулась.
Листья взлетели распахнутыми, темно-зелеными крыльями (здесь вдруг послушались), и человечек с крысиным лицом умолк.
– Ни слова, – предупредила Эльга.
Она вернулась к панно. Крылья прошелестели, складываясь.
Туп-ток-ток. Пальцы завели привычный танец. Осина, крапива, росянка. Топ-тук. Все громче, все злее. Ток-ток.
Листья не сдавались. Скручивались не так, сцеплялись черенками, вспухали пятнами, скользили вниз. Эльга чувствовала идущую от них волну страха и неприятия, слышала их тихий шепот, несогласие и не могла нащупать ту нить подчинения, что, казалось, всегда имелась в подушечках пальцев.
Она попыталась сломать их, сделать податливыми, вытянуть капризные, испуганные голоса, но сдалась через полчаса. Последний, вчерную намеченный образ пополз, стоило ей убрать ладонь.
Пальцы пахли горелым.
– Нет.
Эльга повернулась к человечку.
Букет за ее спиной раскололся совсем. Она ощутила, как нижняя половина лица с кончиком крысиного острого носа отделилась от щеки, как низкий лоб вздыбило к краю окантовки, а один глаз выбило напрочь. Узор сломался и стал неузнаваем.
– Что – нет?
– Не могу, – сказала Эльга.
– Почему? Я слишком хорош?
– Нет.
– Значит, ты слишком плоха!
Будущий титор слез со стула и решительно шагнул в сторону, чтобы увидеть результат Эльгиной работы.
– Тебя казнят, – сказал он после паузы, достаточной, чтобы рассмотреть осколки своего букета, – это бунт, ты ослушалась нашего повелителя. Тебя колесуют, нет, тебя повесят, тебя сделают шлюхой, тебя утопят, я лично скормлю тебя крысам!
Человечек облизнул губы и вытянулся перед Эльгой на носках.
– Чего молчишь?
– Листья не слушаются, – сказала Эльга.
Человечек оскалился, словно в желании ее укусить.
– Ты умрешь! Ты…
Он вдруг подпрыгнул на месте и замер, повернув голову в глубину зала.
– Я понял! – выкрикнул он, отступая за колонну у окна. – Вы все здесь заодно! И ты, и эти проклятые дети! Повелитель наш Ольботтог все узнает! Обязательно! Ты не думай! Он убьет и тебя, и детей.
Его низкая фигурка, держась стены, заторопилась к выходу.
Эльга вздохнула, сложилась, села на тюфяк. Ну и ладно, подумала она, глядя на панно, на неудавшийся букет, который медленно посыпал пол остатками узора. Что я могу, если листья против? Ничего.
Она закрыла глаза.
Смерть – это, наверное, свет. Раз, и ты растворилась в Матушке-Утробе. Она огладит тебя теплыми ладонями и скажет: милая Эльга, ты претерпела в этом мире своей душой, дальше тебя ждут покой и любовь.
Наверное, так.
Дурной человечек, должно быть, уже добежал до Скаринара, еще несколько минут, пока он расскажет, какая она бунтовщица и предательница, как у нее листья прыгали из рук, как он совсем не получился…
Эльга разгладила малахай на коленях. Все, подумала она, ложась, я готова. Мама, папа, Тойма, дядя Сарви, простите, если сможете. Не захотела умирать с закрытыми глазами, стала лежа разглядывать потолок, по которому кружили рассветные облака.
Ну! – поторопила она мастера смерти.
Букеты насмешливо смотрели со стены. Усмешка Скаринара открывалась воронкой. Эльга отвернулась от нее и не заметила, как заснула. Приснилось ей, что не один листик, а сразу десяток уже качается на раздвоенной веточке, растущей у нее из макушки. К отчаянию добавились боль, и бессилие, и страх, и Рыцек. А с другой стороны мелким узором прорастали мастер Мару и Илокей Фаста, Сарвиссиан и господин Некис, трепетало бледно-зеленое сердечко надежды.

Скаринар не убил ее.
Он дождался следующего утра и явился в фиолетовой свитке с золотой лентой кранцвейлера наискосок и с шестеркой стражей в черных штанах и серебристых горжетах. Два стража сдернули Эльгу с тюфяка и поставили на ноги. Еще один окатил водой из принесенного с собой ведра.
– Проснулась?
Не дождавшись от хватающей воздух ртом девушки внятного ответа, Скаринар пошел прочь.
Эльгу потащили за ним. Едва она затрепыхалась, стражник двинул ей в живот. Этого хватило, чтобы дальше не помышлять даже о шевелении пальцами. Гремело железо, звонко били в пол сапоги, проплывали мимо комнаты.
Когда они выбрались из дворца, свет ослепил Эльгу. Было прохладно, порывами налетал ветер. Деревья гремели оголившимися ветвями.
А где листья? – подумала Эльга. Где листья? Это пожатье? Нет, это не пожатье, это уже версень, ее месяц. Должно быть полно листьев. Это следующий – оголец.
– Сюда.
Скаринар первым поднялся на помост. Помост был длинный, и таким же длинным оказался ряд установленных столбов, плах и высоких колодок. В колодках уже стояли на коленях люди, окованное железом дерево смыкалось вокруг запястий и голов.
– Ближе ее, – распорядился Скаринар.
Эльгу грубо толкнули вперед, поставили от мастера смерти слева, встряхнули, видимо для того, чтобы окончательно разбудить.
– Видишь? – Скаринар жестом указал на площадь.
Она была оцеплена и разделена на две части. У самого помоста, скованные, ожидали своей участи захваченные в плен бунтовщики. Их было, наверное, около сотни, окровавленных, едва держащихся на ногах мужчин и женщин. Молчаливая, собранная для казни толпа белела лицами дальше, за тесным рядом вооруженных щитами и мечами стражников. Десять шагов пустого пространства отделяли одних от других, хотя, наверное, для Скаринара не было никакой разницы, кто где.
– Так, постой.
Мастер смерти платком отер Эльге щеки. Посмотрел, послюнявил краешек и вторично мазнул тканью по не понравившемуся ему участку кожи.
– Лучше видно? Кажется, я кое-что тебе обещал, – сказал он. В коричневом глазу его заплясали искорки. – Это будет еще один урок.
– Это не я, – сказала Эльга.
– Что – не ты?
– Это листья, они не слушаются меня.
Скаринар громко фыркнул.
– Ничего глупее не слышал! – заявил он, разглядывая площадь. – Ты мастер или не мастер?
Эльга сжала пальцы.
– Я – мастер, но листья… они испытывают страх перед панно и перед…
– И передо мной, да?
– Да.
– Пройдемся?
Скаринар сжал свои пальцы чуть повыше ее локтя. Они пошли по помосту в дальний его конец, к трепещущему флагу и липе, выпроставшей ветви из-за ограды. Стражники вытягивались, замирали, пристукивая копьями. Их узоры дрожали и путались от страха.
– Значит, листья, – сказал Скаринар.
– Да.
Пленные за помостом смотрели на них кто с отчаянием, кто равнодушно, кто с ненавистью и желанием убить. Узоры их горели ярко, словно на костре последних минут. А все колодники смотрели вниз – строение колодок не позволяло им поднять голову.
– Знаешь что, – сказал Скаринар, останавливаясь, – я объясню тебе, в чем состоит глупость. Глупость состоит в том, что листья не могут чего-то бояться и вообще испытывать какие-то чувства. Они есть отражение мастера. Понятно? Это не они, это ты, исключительно ты решила вдруг, что листьям страшно, больно, гадко и прочее. Значит, это тебе страшно, это тебе больно, гадко и противно, и ломать в первую очередь необходимо этот лживый бунт в твоей голове. Что ж, я это сделаю. Мне, видишь ли, нужно панно.
– Господин Ольботтог…
– Заткнись!
Скаринар подтащил Эльгу к одному из колодников.
Он нажал на рычаг, и колодку повернуло с ребра горизонтально, заставляя пленника со стоном изогнуться и открыть глаза.
Это был парень с короткими усами и едва проросшей бородкой. Волосы его были спутаны. Левую щеку украшал свежий, гноящийся рубец.
– Посмотри на него, – сказал Скаринар.
– Я смотрю, – отозвалась Эльга.
Мастер смерти платком стер парню кровь с век. Была в нем, видимо, болезненная страсть к тому, чтобы собственноручно приводить в порядок чужие лица.
– Имя? – спросил он.
Парень попытался плюнуть в него, но смог лишь, напрягшись, изобразить плевок губами. Рот его был сух.
Скаринар рассмеялся.
– Так и не скажешь?
Парень промолчал.
– А ей? – кивнул Скаринар на Эльгу. – Она, знаешь, выступает сейчас виновницей твоей близкой смерти. Ей, наверное, можно сказать?
Парень посмотрел на девушку. В светлых глазах его была одна усталость. Яблоня, южная акация, тис.
– Вы с ним? – спросил он.
– Я такая же смертница, – сказала Эльга.
– Ну-ну, – с усмешкой приобнял ее Скаринар, – твоя смерть пока отложена. Сама знаешь, в этом случае я не тороплюсь.
– Я – Густар Малесс, из Дьоварда, – сказал парень. – Запомните меня.
– Я запомню, – сказала Эльга.
– Замечательно! – воскликнул Скаринар. – И не надо звать кафаликса со списком бунтовщиков. Кстати, Густар, ты послужишь примером для этой глупой особы, которая, кажется, ничего не понимает в мастерстве.
Он обернулся к Эльге, а затем выкрикнул в толпу:
– Густар Малесс!
Толпа зашумела, замахала руками. То ли приветственно, то ли грозно, то ли оттого, что ей так было указано. Пленные у помоста вскинули головы.
– Густар Малесс! – загремел голос кафаликса, взошедшего на узкую трибуну. – Бунтовщик и убийца! Приговаривается к смерти Повелителем Края всеславным господином Скаринаром Ольботтогом с одобрения и всемерной поддержки высокого совета титоров!
Кто-то из толпы вскинул шапку.
– Мастерство, – сказал Скаринар, убирая волосы Густару со лба, – состоит в том, что ты в определенном смысле становишься его заложником. Оно как бы все время искушает тебя, подначивает, испытывает, так ли ты силен. Готов ли ты умереть, Густар?
Парень прикрыл глаза.
– Нет, – прошептал он, побледнев.
– Увы, – сказал Скаринар и с усмешкой обернулся к Эльге. – Мне вот почему-то смерть никогда не говорит, что кого-то хочет оставить в живых, что сегодня ей хорошо бы передохнуть или что пора проявить сострадание. А у тебя вдруг – листья. Знаешь почему? В мастерстве всегда есть момент, когда мастер должен работать, пересиливая себя. Я этот момент давно прошел. А ты, похоже, нет.
Он легонько стукнул Густара по лбу.
– Есть кто дома?
Парень с усилием раскрыл глаза.
– Убейте уже, – сказал он.
– Сейчас, – кивнул Скаринар, – не сомневайся. Просто ты не единственный, кто нуждается в моем внимании.
– Не надо, – попросила Эльга.
– Смотри!
Скаринар подтянул ее, отступившую, ближе. Рядом, сбоку, встал еще кто-то. Густар Малесс слабо улыбнулся.
– Я объясню тебе про мастерство, – сказал Скаринар. – Смотри, я могу убить не всего человека, а, например, его руку. Правую.
На глазах у Эльги заключенная в колодку кисть пленника сначала побелела, словно обескровленная, а потом, распухая, принялась наливаться чернотой. Пальцы сделались толстые, кожа натянулась, готовая лопнуть. Густар Малесс наблюдал за своей рукой, кося глазом и сцепив зубы. Несколько мгновений он держался, но потом хрипло закричал.
Будто поджидая этот момент, Скаринар выпрямился, и кисть пленника тут же взорвалась ошметками гнилого мяса и осколками костей. На Эльгу плеснуло гноем, кровью, она качнулась назад, машинально вытирая губы, щеку, шею. Ладонь сделалась влажной. В рот протекла сладость. Эльгу замутило.
Пленник задергался, хрипя. Вместо кисти у него алел обрубок, который больше не держала колодка.
– Но могу убить и целиком, – сказал Скаринар, – это совсем просто.
Густар Малесс всхлипнул и обвис, глядя неподвижными, мутнеющими глазами на высокую липу и небо. Тот, кто находился у Эльги сбоку, видимо, подал знак.
– Густар Малесс казнен! – проревел кафаликс.
Толпа ответила гулом.
– Перейдем к следующему, – с живостью в голосе сказал Скаринар.
Схваченная за пальцы Эльга пошла за ним, словно в дурмане. Это неправда, думалось ей. Это сон. Он не может… Разве он человек?
Столб, колода, цепь, протянутая через доски, будто межа. Эльга переступила вслед за Скаринаром, едва соображая, что делает. Мир готов был осыпаться листьями.
– Смотри.
Ход рычага, прижимая грудную клетку колодника к дереву, одновременно поднял его голову.
Это оказался пожилой уже мужчина с окровавленным, разбитым лбом, заплывшим левым глазом и фиолетовым желваком на челюсти.
– Имя? – спросил Скаринар.
– Корт-Йорр Хельца из Шимуца, – выдохнул мужчина.
– Хочешь попросить о помиловании?
Колодник нашел в себе силы улыбнуться.
– Нет.
– Почему?
– Не вижу смысла.
– И это правильно. Кто бы тебя простил? – Скаринар с усмешкой достал платок. – Что-то ты, братец, грязен. Перед смертью надо хоть где-то быть чистым.
– Сделайте одолжение.
– Это я могу.
Скаринар послюнявил уголок платка. Эльгу чуть не стошнило от него, стирающего неэстетичные потеки и пятна крови на лбу пленника и высунувшего от усердия кончик языка.
– Корт-Йорр Хельца! – тем временем, улучив момент, объявил кафаликс. – Бунтовщик и убийца! Приговаривается к смерти Повелителем Края всеславным господином Скаринаром Ольботтогом с одобрения и всемерной поддержки высокого совета титоров!
– Слышишь? – отвлекся Скаринар.
– Я не убийца, – произнес мужчина.
– Зато я – убийца. Просто мастер. Страшно?
– Глупо отрицать.
Скаринар кивнул и убрал платок.
– Все, ты готов.
– Ублюдок!
– А здесь тебе изменило чувство такта. Но я тебя прощаю.
Колодник захохотал. Какое-то время Скаринар смотрел на него разноцветными, но одинаково пустыми глазами.
– Эльга, – произнес он, – ты видишь, как ему весело?
Эльга не ответила.
– Я подумал, – сказал Скаринар, накручивая платок на палец, – что тебе стоит посмотреть, какого мастерства я достиг.
– Нет, – одними губами сказала Эльга.
– Например, – продолжил Скаринар, – смерть может быть для некоторых очень болезненным процессом. И очень-очень долгим по ощущениям.
Корт-Йорр Хельца дернулся. Эльга захотела отвернуться, но тень стражника, подступив сбоку и прижав к щеке холодное железо, заставила ее смотреть на пленника.
– Это не прихоть, – сказал Скаринар, глядя на позвякивающих цепями бунтовщиков у помоста. – И не мой каприз. Это в том числе и наставление всем, кто считает, что моя власть на них не распространяется. А она распространяется!
Он топнул ногой.
– Смотрите.
Стоящий на коленях Корт-Йорр Хельца быстро-быстро забил ступнями, пальцами ног в доски. Тум-тум-тум. Он бил и бил. Движения все убыстрялись, пятна крови проявились на дереве, несколько пальцев хрустнули с отчетливым звуком. Тум-тум-тум. Он стучал в помост, словно ребенок, потерявший терпение.
Затем колодник завыл. С перерывами. На одной ноте.
– Ааааа… Ааааа…
Лицо его сжалось, теряя человеческие черты.
– Ааааа…
– Хватит! – крикнул кто-то и тут же, мертвый, свалился на камни площади.
Стражники оттащили его в сторону, забросили на телегу.
Корт-Йорр Хельца тем временем стукнулся грудью о столб, на котором была установлена колодка. Шея его напряглась, он завертел ею, стирая кожу об острые грани дерева. В глазах появилось сосредоточенное ожесточение.
– А-а-а-а-а…
Скаринар обернулся к Эльге.
– А теперь я убью его вой. Вот так.
Он щелкнул пальцами, и Корт-Йорр потерял голос. Он все так же открывал рот, все так же судорожно выталкивал из себя боль и воздух, но вместо воя теперь выходило едва слышное сипение. Тум-тум-тум – не останавливаясь, били в помост ноги. Шея ходила в колодочном круге, все больше брызгая кровью. Хрустнула, выворачиваясь вбок челюсть.
В выражении лица не осталось ничего человеческого.
– Ну, пожалуй, хватит, – постояв, объявил Скаринар.
Он кивнул, железо убралось с Эльгиной щеки, Корт-Йорр Хельца обвис в колодке. Тум! – в последний раз стукнула нога. А Эльге казалось, крик все еще сплетается перед ней узором из белены и бересклета.
– Сюда, – позвал ее к очередному пленнику Скаринар. – Представь, здесь совсем мальчишка. Тебе будет его жалко.
– Корт-Йорр Хельца казнен! – выкрикнул кафаликс.
Эльга качнулась.
– Мне всех жалко, – прошептала она.
– А кто тебя просил кочевряжиться? – Скаринар нетерпеливо замахал рукой. – Ну же, не заставляй меня злиться.
Стражник подтолкнул ее вперед.
– Я…
– Ты посмотри.
Скаринар дернул рычаг. Кто-то из стоящих у помоста выкрикнул:
– Мальчишку-то зачем?
Мастер смерти резко выпрямился.
– Я же вас не спрашиваю, зачем вы пошли против меня? – сказал он. – Теперь ждите своей участи. Или хотите, чтобы я убил всех вас сразу?
Установилась звонкая тишина.
Эльга стояла, сжав зубы. В колодке действительно находился совсем мальчишка, лет десяти-одиннадцати, черноволосый, с браслетиком от водяной да ночной нечисти на запястье. В глазах его дрожал страх.
– Имя? – спросил Скаринар.
– Дяденька кранцвейлер, – запричитал мальчишка, – отпустите меня, пожалуйста, меня дома мамка ждет. Я больше не буду!
В его букете были береза, липа и клен. И жалость к себе, и ужас от скорой смерти, и зыбкая-зыбкая надежда.
– Ты откуда? – спросил Скаринар.
– Из Шимуца, – прошептал пленник.
– С этим вот? – кивком указал на мертвого соседа в колодке Скаринар.
– Да, – из глаз мальчишки брызнули слезы, – мы должны были просто в резерве стоять. А дядя Корт – с другими…
Он всхипнул.
– Ну-ну-ну, – Скаринар и тут использовал платок, завернув его чистым краем, – это бывает. – Он погасил тканью слезу, проторившую влажную дорожку по грязной щеке. – Я же не зверь, я все понимаю.
– Правда?
– Конечно. Как тебя зовут?
– Инник Больгет, – сказал мальчишка.
– Ты шел против меня, Инник Больгет? – наклонился к нему Скаринар.
– Я не хотел!
– Я тебе верю. Я вижу, что ты меня не ненавидишь. Но здесь какое дело. Тебя ведь поймали с оружием?
Мальчишка заревел.
– Дяденька кранцвейлер!
– Поверь, – повернулся к Эльге Скаринар, – мне самому не по себе. Я вообще не люблю детские слезы. Поэтому смерть его будет легкой. Я это тоже умею.
Он улыбнулся пленнику.
– Закрой глаза.
– Дяденька…
– Закрой.
Скаринар накрыл лицо мальчишки ладонью.
– Что видишь? – спросил он.
Пленник судорожно вздохнул.
– Маму.
– Она улыбается тебе?
– Да.
– Так улыбнись ей в ответ. Правильно… хорошо.
Скаринар убрал ладонь. На губах мальчишки застыла легкая улыбка. Эльгу затрясло, едва она поняла, что Инник уже мертв.
– Инник Больгет из Шимуца, – ожил кафаликс. – Бунтовщик и убийца! Приговаривается к смерти Повелителем Края всеславным господином Скаринаром Ольботтогом с одобрения и всемерной поддержки высокого совета титоров!
И почти без остановки:
– Инник Больгет казнен.
В тишине звякнули цепи.
– А как вы хотели? – крикнул Скаринар с помоста в онемевшую толпу. – Я – мастер смерти и ваш кранцвейлер! И все вы должны радоваться! Ну!
– Слава! – нестройно ответила толпа.
– Еще раз!
Толпа шевельнулась. Стражники стукнули щитами в камень площади.
– Слава кранцвейлеру Ольботтогу!
Кто-то даже взвизгнул на высокой ноте. Скаринар поморщился.
– Брысь! Все брысь. Обойдусь без вас.
Он махнул рукой. Стража в дальнем конце расступилась, и люди торопливо, чуть ли не бегом хлынули с площади. Несколько мгновений – и, белея лицами, остался лишь десяток любопытствующих.
– Тебе дурно? – спросил Эльгу Скаринар.
– Да, – сказала Эльга, прижимая ладонь к горлу.
– Терпи. Еще семь человек.
– Я все… Я все поняла.
– И что? Думаешь, я отменю казнь? – Скаринар усмехнулся. – Нет, дурочка. Тем более я не уверен в том, что этого достаточно. Я хочу тебе показать все, что умею. Хочешь, я убью у нового пленника страх?
– Нет.
– Ты думаешь, я спрашиваю, чтобы получить отказ? Иди сюда.
Скаринар встал у следующего колодника. Это был рослый бородатый мужчина с благородным, волевым лицом. Левое ухо у него запеклось в крови, салатовый горжет украшали темные пятна, ребра под горжетом были наскоро перевязаны тряпкой. Он, видимо, был ранен и серьезно, но темные глаза смотрели на удивление ясно.
Не дожидаясь вопроса, он назвался сам:
– Беарт Горстро, энгавр города Альбина.
Дуб и ясень. И легкий золотистый свет одуванчика.
Эльга спрятала его букет в себе, как до этого то же самое сделала с букетами Инника, Корт-Йорра и Густара. Потом она набьет их, сохраняя для родных и близких то, какими они были. Хоть так.
– Замечательно! – выразительно посмотрел на Эльгу Скаринар. – Люблю умных врагов. Знаешь почему?
Эльга промолчала.
– А ты? – спросил он колодника.
– Они не навязываются в друзья, – сказал пленник.
Скаринар захохотал.
– Как верно! Правда, не совсем верно. Умные враги спокойно воспринимают поражение. Но и, право слово, не стараются втереться в доверие. Что ты выберешь, Беарт, смерть в безумии или смерть в слепоте, глухоте и немоте?
– Второе, – сказал Беарт.
Скаринар вздохнул.
– Не угадал, – он показал на Эльгу, – ей я обещал безумие.
– Не верьте ему! – вскрикнула Эльга.
Колодник оскалился.
– Я знал, кто у меня в противниках. Кто…
Он умолк. Взгляд его затуманился. Скаринар присел перед ним. Лицо его сложилось в жалостливую гримасу.
– Ай-яй-яй, как это быстро произошло! – качнул головой мастер смерти. – Был энгавр, сделался сумасшедший.
Колодник дернулся к нему, клацнули зубы.
– Ай-яй-яй, – повторил Скаринар весело. – От тебя, пожалуй, надо держаться подальше. Ты какай-то… обезумевший!
Он расхохотался, пока лишившийся разума пленник рвался из колодок, тянул жилистую шею, тряс бородой, сжимал и разжимал пальцы и плевался. Слюна пузырилась на его губах, полные лихорадочного блеска глаза вращались в глазницах. Эльга отвернулась.
– Ты смотри, смотри, – сказал ей Скаринар. – Развернись.
– Я бы хотела пойти работать, – сказала Эльга.
– Уже? Нет, погоди.
– Р-р-ры! – прорычал Беарт Горстро.
Скаринар посмотрел на него со странной нежностью.
– Знаешь, – сказал он Эльге, – выпусти я его, он бы убил тебя, не задумываясь. Возможно, бил бы тебя о доски помоста, пока твой череп не треснул и не лишился мозгов. Но и потом, думаю, не остановился бы.
– Вы хотите получить панно?
– Ладно, – сказал Скаринар, и безумец поник головой. Нитка слюны свесилась до помоста. – Следующие – коротко.
Он повел Эльгу, показывая остальных колодников: двух женщин и четверых мужчин. Завывал кафаликс, объявляя их убийцами и бунтовщиками. Тенью следовал страж. Холодное солнце висело в небе.
Скаринар демонстрировал мастерство, заставляя пленников кричать, хохотать, биться в припадке. Хрустели кости («Смотри, я могу сделать их хрупкими»), кровь текла горлом, из ушей, носа, глаз, кто-то проглатывал язык, кто-то не мог вспомнить свое имя («Смотри, я могу убить память»), жизнь покидала тела колодников по частям, торопливо или с задержкой, мучительно растягивая мгновения.
Эльге казалось, что внутри она – дерево. Покрылась твердой корой и ничего не чувствует. Ничего. Или, как Беарт Горстро, сошла с ума.
– Все!
Скаринар взмахнул руками. Он пробежал в конец помоста и вернулся, едва не поскользнувшись на кровавой луже, не успевшей впитаться в доски. Расхохотался – видимо, это показалось ему забавным.
– Все!
Подвинув пленников у помоста, подъехала телега, и стражники, сняв колодки, сноровисто поскидывали на нее мертвецов. Мир, площадь, люди, небо в глазах у Эльги порыжели, запламенели осенним узором. Куда ни посмотришь, все чудится красное. Кровь, смерть. В отливающих черным брызгах.
– Ах, вы еще, – в наигранном удивлении Скаринар воззрился на три десятка стоящих в цепях людей. – Поднимайтесь, поднимайтесь. Смотри, Эльга, какие у нас замечательные бунтовщики! Ах, как они меня ненавидят! Какой будоражащий запах! Ты чувствуешь?
Он дернул Эльгу за рукав, чтобы она не стояла на пути пленников, потом прижал к себе.
– Сделай вид, как будто это прием в мою честь, – шепнул он ей. – Я – кранцвейлер. Ты – моя жена. Кланяйся.
Тычок в бок заставил Эльгу вздрогнуть.
– И улыбайся.
– Что?
– Улыбайся!
Эльга почувствовала, как, помимо ее воли, губы раздвинулись в подобии улыбки и так и застыли. На помост, звякнув кандалами, шагнула человеческая фигура.
– Рады вас видеть! – сказал Скаринар. – Не задерживайтесь!
Стражник подтолкнул фигуру дальше.
– Рад, рад, что вы почтили нас своим вниманием!
Новый пленник на миг заслонил Эльге свет. Приветствуя его, она чуть присела. Или не она? Костры узоров обжигали сердце.
– Проходите.
Скаринар подарил ей новый тычок.
– Приветствуй гостей!
Эльга, присев, подняла глаза к очередному пленнику. В изодранном муландире, босой, с перевязанной головой, в кандалах, сомкнутых на запястьях, перед ней стоял…
– Господин Некис, – прошептала она.
Невысокий, крепкий командир отряда, когда-то делившего на меже Башквицев и Ружей, улыбнулся ей одними губами.
– С ним? – спросил он, показав глазами на Скаринара.
– Нет.
Воин кивнул, словно не ожидал другого ответа.
В следующее мгновение Эльга отлетела в сторону, звякнули, распадаясь, кандалы, в руке у господина Некиса появился кинжал, тонкое, узкое жало, кто-то из пленников повалил ближнего стражника, еще двое, сбросив цепи, ринулись за своим командиром к Скаринару. В их руках были простые ножи.
Сколько оставалось господину Некису – шаг, несколько ударов сердца?
Все вдруг остановилось, замерло. Эльга обнаружила, что так и не приземлилась на помост, между ней и досками можно было просунуть ладонь. Люди застыли в движении, лица их сморщились, одежды собрались в складки, глаза остекленели. Болт, выбитый из кандалов, повис в воздухе. Нацеленный в мастера смерти кинжал, полоска смертельной стали, на локоть не достал до фиолетовой свитки.
Раздался глухой смешок.
– Кажется, я еще немного умею убивать время, – повернул голову к Эльге Скаринар. – Недавно обнаружил.
Единственный из всех застывших, скованных неясной природой людей, он обладал свободой движения. Отступил от кинжала, щелкнул по нему ногтем – дзонн! – потом, поднырнув под руку господина Некиса, подобрался к Эльге.
– Я мог бы убить их и так, – доверительно прошептал Скаринар, вглядываясь в лицо девушки, – но решил устроить маленькое представление. Ты впечатлена?
Он повернулся и сел, скрестив ноги, похожий на зрителя, перед которым заезжие артисты разыгрывают историю.
– Сейчас, – сказал он.
Мир отмер.
По небу заторопилось облако, продолжил полет лист, сдернутый с липы, Эльга упала, отбив бедро и локоть и невольно вскрикнув, рядом свернулась черной змеей подпиленная кандальная цепь, придушенный, сполз на доски стражник, а господин Некис и два его помощника, их ножи и его кинжал сдвинулись к тому месту, где должен был стоять Скаринар.
Грудь, живот, шея – чтобы наверняка.
Смер-рть!
– Ай, – сказал Скаринар, глядя на пронзенную пустоту, – я, должно быть, убит.
Командир Некис повернул голову. На лице его отразилось ошеломление, но в следующий момент он уже был мертв и упал на помост, разбивая нос и губы, не успев сделать и шага. Кинжал вылетел из пальцев. Соратники его свалились тут же. Глаза одного уставились на Эльгу. Все остальные пленники, и те, кто поднялся на помост, и те, что столпились на подъеме, умерли разом. В одно мгновение.
Скаринар поднялся и отряхнул руки.
– М-да, – сказал он, – никакой фантазии. – И повернулся к Эльге. – Все, можешь идти работать. Тебя проводят. Вечером я загляну, посмотрю, что там с моим панно. А то, знаешь, бунтовщиков много наловили, вся тюремная башня до подвала забита. Ну!
Он подал ей руку.
Проигнорировав жест, Эльга сама встала на ноги и с тенью-стражником за левым плечом заковыляла во дворец.
У дверей в зал ее оставили одну.

Где-то через полчаса ее заколотило. Дрожь не прекращалась, даже когда она, стараясь согреться, накинула на себя накидку, несколько одеял и платков и еще какие-то тряпки. Сидела и тряслась, стучала зубами.
Холод шел изнутри, и унять его было невозможно. Раза три или четыре, кусая губы, она поднималась к панно, но все ее попытки набить хоть один букет, поправить фон, залатать еще Униссой допущенные прорехи, оканчивались бегством обратно на тюфяк, под тряпичный ворох. Листья не слушались, кололись, пальцы мерзли и промахивались по узору, но, главное, в голове, не переставая, звенело: не хочу! Не хочу! Не хочу! Он – подлый убийца! Урод! Убийца! Ненавижу!
Слез не было, холод был.
Солнце ушло из окон. Две девочки-служанки зажгли лампы и принесли подносы с едой. Одна тронула ее за плечо:
– Госпожа мастер, обед.
Эльга не ответила, сидя с закрытыми глазами, и девочка пропала, будто ее и не было. Мир под веками и снаружи был одинаково и холодно темен. Рисунок его казался зыбким, вянущим, теряющим отдельные листья и связки.
Через какое-то время Эльга зашептала:
– Ненавижу. Слышишь? Давай, убей меня, я не сделаю тебе больше ни одного букета. Убей, слышишь? Я серьезно.
– Так, да? – спросила она колонны, когда ничего не изменилось. – Хорошо.
Подтащив к тюфяку лиственный мешок, Эльга запустила руки в его шуршащее нутро и кинула на колени темно-зеленый сухой ворох.
– Смотри.
Она принялась мять и рвать листья. Мстительно, зло, раздирая их по жилкам, напополам, как придется. Осколки дождем падали на пол, она сдвигала их ногой. Вот так, вот так! Никаких тебе приспешников на панно! Никакой тебе радости на расстоянии!
Через какое-то время Эльга вдруг заметила, что даже в раздерганных, раскрошенных листьях все же проглядывает узор. Она хотела было и его смести ладонью, но остановила движение, пригляделась. Потом легко коснулась пальцами кучки, поправила, чуть сместила рисунок, делая его четче.
С букета улыбнулся господин Некис. Командир Некис. Ах, кажется, даже ободряюще подмигнул!
Дальше Эльга уже работала, забыв про холод, голод, боль в бедре, Скаринара. Нет, про Скаринара помнила, но как про тень, мушку перед глазами. Из-под пальцев – туп-ток-ток – на полу вырос лиственный мальчишка, Инник Больгет, глядящий светло и смело. За ним, рядом, встал Беарт Горстро, вздернул подбородок, кладя мальчишке руку на плечо.
Оба из Шимуца.
Выдохнув, пришлось нести еще один мешок и отвоевывать новые плитки, спускаясь с возвышения. Скоро, утекая узором к колоннам, появились Корт-Йорр Хельца и Густар Малесс, поднялись тонколицые женщины и выстроились строем строгие мужчины в горжетах и муландирах. Эльга выкладывала букеты, забыв о времени, чувствуя, как жаром обвевает щеки и лоб, как внутри звенит, поет музыка пальцев.
Еще! Еще!
– Что это за дрянь?
Внезапно появившийся Скаринар оттолкнул ее сапогом и затоптался на букетах. Листья взлетали, будто бабочки, хрустели, осыпались без всякого порядка. В окнах стояла ночь, глубокая, черная. Красным огнем горел под фонарем бересклет.
– Что это?
Скаринар размял, разметал букеты ногами. Потом повернулся к панно.
– Даже не прикоснулась? – наклонившись, он влепил Эльге пощечину. – Хочешь умереть?
– Хочу!
Скаринар щелкнул зубами.
– Обязательно, дорогая моя, обязательно! Но не сейчас. Ты должна… – Он размазал сапогом улыбку командира Некиса по плиткам. – Ты должна сделать мне панно!
– Даже если бы могла…
Эльга не закончила – Скаринар, подскочив, схватил ее за горло.
– Ты сможешь! – зашипел он ей в лицо. – Или я убью всех, кто тебе так или иначе дорог. Всех, кому ты дарила свои дерьмовые портреты. А также всех, с кем ты здоровалась или просто желала долгой жизни. Всех!
– Я…
Эльге не хватило дыхания. Она дернулась. Скаринар встряхнул ее, а затем неожиданно расцепил пальцы. Судорожно дыша, Эльга распростерлась на полу.
– Знаешь что? – щурясь, сказал Скаринар. – Я тебе помогу. Ты говоришь, что тебе не хватает мастерства. Хорошо. – Он поправил висящую на крюке лампу и обошел колонну, постукивая по ней пальцем. – Я нашел решение.
Подойдя к Эльге, мастер смерти хлопнул себя по ляжкам.
– Ну, спроси меня, какое решение я нашел.
– Ка…
Эльга закашлялась.
– Ну, мне и этого «кха» достаточно, – с ухмылкой произнес Скаринар, глядя, как девушка корчится, глушит кашель в тряпках. – А на твой вопрос ответ будет такой. Это самое элегантное решение, какое я знаю. За одну ночь, дорогая моя, ты постареешь на тридцать лет. Если тебе не хватает мастерства, то, думаю, у тебя к утру его появится с избытком. Ведь мастерство, как и опыт, растет вместе со временем, а для тебя оно пролетит совершенно незаметно. А, каково?
Он рассмеялся.
– Я молодец, я умница, утром я пришлю к тебе будущих энгавров и титоров моих вейларов. Надеюсь, тебе уже не составит труда их изобразить. Глядишь, так и до грандаля дорастешь, а? Мечтаешь же стать грандалем?
Эльга посмотрела на Скаринара так, что тот невольно передернул плечами.
– Глупая, – сказал он, – желание меня убить и желание стать грандалем – это разные желания. Хотя в одном они сходятся. Они невыполнимы.
Он захохотал.
Эльга собрала в охапку часть растоптанных листьев и легла с ними. Натянула одеяло под подбородок, отвернулась.
– Ой, я помогу, – сказал Скаринар.
Невидимый, он застучал каблуками сапог по полу. Затем на Эльгу посыпались листья. Шурша, они хоронили ее под собой. Скаринар не остановился, пока не воздвиг над девушкой небольшой лиственный холм. Кажется, распотрошил два или три мешка.
– Вот, – выдохнул он удовлетворенно, – надеюсь, это поможет.
И захохотал снова.
Когда он ушел, Эльге казалось, что смех его еще звенит под сводом. Мне станет сорок пять, подумалось ей. Это больше, чем Униссе. Я, наверное, поседею.
Она почувствовала голод и подалась из лиственной кучи к низкому столику, на котором с утра стояли горшки и блюда. Эльга выбрала жареную курицу с клубнями и уплела больше половины холодной тушки. В сущности, на следующие тридцать лет наелась. Тоже непоследнее мастерство. Затем отпила из кувшина подкисшего молока.
Ей опять приснилось, что из макушки у нее растут листья. Но теперь, присмотревшись к себе повнимательней, она обнаружила, что вся покрыта шелковой молодой порослью. Эльга ощущала, как живительные токи текут в ней к черенкам и веткам, как они медленно, но упрямо протискиваются из нее, распускаются, увеличиваются в размерах, как сама она словно сохнет, отдавая листьям свою силу.
Было больно.

Проснулась она от холода.
Тело казалось чужим. То есть оно и было чужим, гораздо более взрослым, чем раньше. Руки, пальцы сделались длиннее и суше. Волосы отросли до пояса. Пополнела, обвисла грудь. Щеки втянулись, лицо было как маска.
Эльга съежилась под одеялом, под лиственным покровом, привыкая к новой себе, к постаревшей Эльге, прислушиваясь к стуку сердца, дыханию, пощипыванию в пальцах. Значит, правда. Значит, он умеет. Жутко. Я теперь я? Или уже не я? Кто эта женщина, своевольно угнездившаяся внутри?
Судорожно вздохнув, она ощупала плечи, живот, икры, которые отозвались легкой, затухающей болью. Тряхнула тяжелой от волос головой.
Я – все еще Эльга.
Странно, но к ней пришла уверенность, что мастерство ее действительно возросло. Даже не надо было напрягаться, чтобы увидеть во тьме бегущие всюду узоры, рисунки предметов, зала, сада за темными окнами. Трепещущие букеты людей за стенами виделись словно мерцающие огоньки.
Пальцы зудели, требуя работы: дай нам ее, дай! Пусть он подавится, мы набьем, подрежем, сложим, сомнем, вылепим. Они даже по телу своей хозяйки принялись выбивать приказные дроби. Вставай! Вставай!
И, честно говоря, хотелось. Больше всего на свете хотелось встать и как в бой повести за собой на панно лиственную армию. Мастерство бурлило. Печать на запястье горела будто зеленый кошачий глаз.
Но Эльга назло этому призыву не стала спешить. Это было зрелое мстительное чувство, ненависть и к себе, и к мастерству, и к листьям. Оказывается, можно было одновременно и любить призвание, и испытывать отвращение к нему.
Наверное, я повзрослела, подумала она.
Мастер Мару тоже иногда замирала с таким выражением лица, будто ей смертельно надоело стучать пальцами по марбетте.
Ничего!
Эльга дождалась, пока слуги, бесшумно передвигаясь, подлили масла в потухшие лампы, сменили тряпки, ковры и блюда, с легким шелестом натерли полы, и только потом встала. Листья осыпались с нее, как лоскуты с платья.
– Госпожа мастер, ванну?
Она качнула головой.
Панно, освещенное розовым рассветным полусветом, потянуло ее к себе, а за ней, как ручные, потекли листья, собираясь в длинный и словно живой шлейф. Двинув пальцем, Эльга вызвала шевеление в мешках. Она сделала приглашающий жест, и оттуда с шорохом рванули лиственные ленты, скрутились у нее над головой, потекли короной, крыльями следом. Часть, опадая, стала продолжением шлейфа, часть разлетелась по залу.
Дальше она работала.
Оторопевшие визитеры, будущие энгавры, титоры и командиры раскрывали рты перед кружением листьев. Эльге же хватало одного взгляда, чтобы запомнить и сложить в себе их узоры, потом она прогоняла их прочь из зала.
Кажется, несколько раз мелькало лицо Скаринара, чего-то требующее, любопытное, смещался свет, золотился воздух, какие-то фигуры (люди?) проскальзывали за спиной. Все это не стоило и толики внимания.
Вытянув лестницу, Эльга начала с верха.
Возможно, сопротивления листьев в прошлый раз действительно не было. С другой стороны, а сколько времени прошло? Тридцать лет.
Тень улыбки коснулась Эльгиных губ. Туп-ток. Пальцы набивали фон, северные, восточные пейзажи, снег, мох, тайя-гу.
Вниз, передвинуть лестницу, вверх.
Листья ложились сами. Их оставалось только подбить, поправить, кое-где втиснуть в ряд. Мельком Эльга удивлялась, как медленно и неэкономно работала раньше. Глупая, старая пятнадцатилетняя дурочка! Униссе следовало бы ее выпороть. Или, как с Униссой делал это строгий мастер Крисп, посадить в темную кладовую. Ворох ненужных движений, своевольные пальцы, пыль в голове. Нет, все это в прошлом.
Эльга работала.
Букеты прорастали в лиственных рамах. Будущие титоры и энгавры глазели, хмурились, подбоченивались, принимали важный вид. Она не правила их узоры. Достаточно было лишнего изгиба, сцепившихся зубчиков, и то естество, что составляло их суть, выпячивалось с панно. Вот что она делала. Уже не люди смотрели со стены, а жадность, страх, алчность, самоуверенность, хитрость и глупость в человеческом обличье.
Где-то в другом мире хлопал в ладоши, радуясь и узнавая своих подчиненных, Скаринар, ему нравилось, мелькали новые лица, звучали слова («Я, Халиман Тоххур, рад засвидетельствовать на панно во славу Повелителя нашего низкий свой лик…»), солнечные пятна плыли по своду, освещая росписи.
Эльга перекусила, так и не поняв чем. Сладким, соленым, фруктами, мясом – ответить бы не смогла. Это не отложилось в памяти. Все, что на мгновение заняло ее внимание, – это ступенька, о которую она отбила пальцы на ноге.
Ерунда, ерунда. Ничего не существовало. Ничто не было сколько-нибудь важным.
Подоткнув платье, Эльга работала, и на западе фоном прорастало обширное каменистое пограничье, дикие степи, Тангария с обожженной тенью Серых Земель. Букеты множились. Она без трепета стирала почерневшие, мертвые рисунки и набивала новые. Протягивала связующие нити к Скаринару, обозначала городки и местечки, десятком-другим листьев намечала леса, реки и поля.
Туп-тум-тум.
Где-то на второй, нижней, половине панно оказалось вдруг, что уже не имеет значения, есть ли у нее в наличии необходимые листья. Годились любые. Березовые, липовые, осиновые, дубовые, крапивные, рябиновые, яблоневые. Любые. Эльга неожиданно вспомнила, что Илокей Фаста, когда-то давно, в прошлой, зыбкой жизни, обмолвился, что не видит разницы, из чего делать букет. Он тогда ел пирог и говорил именно об этом. О том, что для настоящего мастера не важно, что находится у него под рукой. Правда, понятно это стало только сейчас. И про страх…
Эльга остановила пальцы.
Про страх он говорил, чтобы она ничего не боялась. Что будет страшно и что-то про предел. Но, похоже, она своего предела как раз достигла. Скаринар уже не пугает ее. День назад, когда она была моложе…
Да, день назад.
Эльга тряхнула головой. Нечего об этом думать! Сейчас ее задача – панно. Пусть! Она это делает не для Скаринара. Это мастерство. Жжет изнутри, колет пальцы. И, возможно, через неделю или через месяц, если Эльга доживет, оно достигнет такого уровня, что позволит разглядеть сам узор мастерства.
А потом, подумала Эльга, я лишу этого узора Скаринара. Подцеплю на букете и незаметно, по листику, по крупинке, вычищу его весь. Или разом и целиком. И больше он никогда не сможет убивать. Мне надо только дорасти.
Она сжала зубы.
Тум-тум-тум. Туп-ток. Ради мастера Мару. Ради господина Некиса. Ради всех казненных и всех еще живых.
Казалось, пальцев не десять. Казалось, их двадцать, тридцать, сорок. И восемь рук. Листья становились в ряды, ряды складывались в узоры, узоры помельче встраивались в общий узор, в гигантский букет Края, где в центре, пауком в сердце паутины, улыбалась кривой ухмылкой разноглазая смерть.
Эльга работала, пока не обнаружила, что листья кончились. Тогда она отошла от панно, погасила последнюю лампу и заснула на тюфяке.
Как в омут провалилась.
Приснилась ей мастер Мару, внимательно изучающая стену в пяти шагах от нее, а рядом задумчиво чесал бороду Фаста. Эльга словно бы бодрствовала, рассматривая дорогих ей людей с того же места, где уснула, но они, как нарочно, не спешили ее замечать. Стояли спиной. В неверном, мерцающем свете и Илокей, и Унисса позволяли Эльге лишь на короткие мгновения ухватить рисунок одного или другого профиля. Разговаривали неслышно, о чем – непонятно.
– Мастер Мару, – прошептала во сне Эльга.
Но с губ ее не сорвалось ни звука. Тогда она изо всех сил напрягла горло.
– Мастер Мару! Услышьте меня!
И снова – ничего. Не было голоса.
Фаста что-то показал женщине рукой на панно. Та кивнула. Эльга не разобрала ни одного узора, не увидела ни одного знакомого завитка. Сплошная темнота.
– Мас…
Отступив на шаг, мастер Мару неожиданно раскинула руки и устремилась к панно, словно собираясь его обнять. В то мгновение, когда столкновение уже было неизбежно, она вдруг просыпалась листьями, застывая в темноте букетом, похожим очертаниями на женскую фигуру. Фаста брать разгон не стал. Подступил и…
Пух! – взорвался лиственным дождем.
– Нет! – крикнула Эльга.
Она заплакала. Во сне она могла плакать.
Чувство потерянности, одиночества, тоски сделалось настолько сильным, что Эльга решила тоже стать букетом. Во всяком случае, ни Фаста, ни мастер Мару не должны были оставлять ее одну. Она поднялась, чтобы кинуться к панно, но не смогла сделать и шага. Стоило ей опустить глаза, и оказалось, что вместо ног и тела у нее гибкий, надтреснутый ствол, а вместо рук – ветви. Волосы же, потянувшись вверх…
– Эй-эй! Рано пока.
Скаринар вырвал ее из сна пощечиной.
Эльга заморгала, с трудом возвращаясь в реальный мир. Было темно, разгар безлунной ночи. Скаринар, правда, пришел со свечой. Фитиль потрескивал, отсветы плясали на складках кружевной ночной рубашки мастера смерти.
– Я смотрю, ты сделала панно. За день, – сказал он, недоверчиво качнув головой. – Значит, я был прав.
– Там еще осталось, – сказала Эльга, удивляясь своему хрипящему, слабому голосу.
– Что там, ерунда. Уже годится, я всех прекрасно чувствую. – Скаринар широко зевнул, потом поднес свечку к Эльге, разглядывая ее лицо. – Хочу тебе сказать, эта ночь прибавит тебе еще тридцать лет.
Новость Эльга восприняла почти равнодушно.
– Почему? – прошептала она.
– Потому что я – мастер смерти, – сказал Скаринар, фыркнув. – Я люблю убивать. А ты хочешь убить меня.
– Если бы я стала грандалем…
– Скорее всего, ты умрешь во сне.
Скаринар, будто в подтверждение своих слов, задул свечу. Какое-то время они молчали в темноте. Во мраке, если вглядываться, все же проступали колонны и был виден силуэт окна.
– Если бы я стала грандалем, я бы точно тебя убила, – сказала Эльга.
– Я знаю. – Скаринар, кажется, кивнул. – Но такого мастерства достичь невозможно. И я всегда смогу убить тебя раньше. Но это… это волнующе. Аж мурашки.
Он рассмеялся.
– Как представлю, что ты атакуешь меня своими листьями…
– Это случится не так, – сказала Эльга.
– А как?
– Возможно, я скажу завтра.
– Если доживешь до утра. В любом случае, – Скаринар поднялся, – я тебя, конечно, навещу и, возможно, торжественно открою панно для жирной столичной знати. Пусть посмотрят, как должен управляться Край. А ты, живая или мертвая, что не важно, все это время будешь сидеть в уголке. Как старая кукла. Думаю, ты понимаешь, таких опасных людей нужно держать поближе к себе. Ну, вроде все. Добрых снов.
Он сошел с возвышения и остановился, едва-едва голубея во тьме рубашкой.
– Кстати, – добавил он, – Рыцека твоего я тоже убил. Жутко надоедливый и самоуверенный был парень.
Эльга вдохнула и выдохнула. А потом забыла, как дышать.
Рыцек…

Очнулась она в деревянном кресле, обложенная подушками так, что они намертво зафиксировали тело. Руки, оголенные до локтей, лежали на подлокотниках. Странные руки. Эльга впервые заметила, какие они морщинистые, желтоватые, то ли в веснушках, то ли в пятнах, в бледном узоре вен.
Она сжала тонкие, холодные пальцы. Ее руки. Это ее руки. Но как тяжело ими командовать! Многое помнят, многое знают, но совсем не хотят слушаться. И ногти подстрижены коротко, все, даже на мизинце.
С некоторым удивлением Эльга обнаружила на себе незнакомое платье, женскую шерстяную свитку, которой у нее никогда не было, узорчатый плат, подвязанный в поясе, какое-то белое покрывало на плечах. Разодели, как на праздник.
Ох, вспомнила она, я жива. Мне семьдесят пять! Я жива, я не умерла. Но уж точно мне не дожить до завтра. Шевельнув головой, Эльга подняла глаза. Далось ей это нелегко. В голове лениво колыхнулась боль, вызванная, казалось бы, совсем скромным движением. Старая развалина, вот кто она. В Подонье, вроде бы у Кузинеков, была бабка Стася, сидела на лавочке, словно приклеенная…
Эльга поморщилась от света, показавшегося слишком ярким. День. Почти полдень. К вечеру солнце уходит, а сейчас мажет колонны противным золотом. Больно смотреть. Нет, солнце уже не радует.
Вокруг был все тот же зал, только все столики, все ковры, ее уже почти родной тюфяк были убраны. Она сидела в одиночестве у ниши, в которой складировали все лестницы и приступки. До панно – три шага пройти. Только, скорее всего, ей и одного будет много. Вот где мастерства бы занять.
Зал был пуст.
Эльга подняла руку, чтобы убрать назойливое, лезущее к лицу, щекочущее щеки покрывало, но оказалось, что это вовсе не покрывало, а волосы. Седые, отросшие, кое-как расчесанные. Длинные. Покрывало! Какая дура! Она издала звук, похожий на кашель. Вот уже и смех у нее старческий.
Ладно, подумала Эльга, ладно. Взгляд ее поплыл по панно, в правом нижнем углу нашлась прореха, слой листьев, составляющий фон, осыпался неровным полумесяцем. Теперь, наверное, уже и доделать будет некому.
Или самой?
Возможно, это не самая лучшая идея, помогать тому, кто тебя, в сущности, уже убил. Если бы она могла…
Эльга прислушалась к себе, к затрудненному дыханию, к ноющей боли в суставах и усмехнулась. Нет, не грандаль. Ощущения всемогущества, силы не было. Старый мастер. Старая дура. Не грандаль.
Но заделать прореху она как мастер…
Эльга вцепилась пальцами в подлокотники и вывернула себя из подушечной тюрьмы, выпрямилась, выдохнула победно.
– Ай-яй-яй! Куда?
Весь ослепительно-клетчатый, Скаринар взбежал на возвышение.
– Там.
Эльге было трудно говорить.
Скаринар проследил за ее взглядом. Лицо его, все так же измазанное белилами, сложилось в снисходительную гримасу.
– Меня это устраивает, – сказал он.
Сломав хрупкое сопротивление Эльги, Скаринар усадил ее обратно в кресло. Сжал предплечья сильными, молодыми пальцами.
– Сиди. Ты свое дело сделала. Или ты грандаль?
– Нет, – прошептала Эльга.
Скаринар усмехнулся.
– Я же тебе говорил, что это все сказки. Мне, конечно, страшновато было, представлял утром, как ты, просыпаясь, тут же разбираешь меня на лоскутки. А что? Вероятность же была? Но нет так нет.
Он насмешливо фыркнул, прошел-протанцевал к осыпавшемуся куску и распинал, растоптал листья на полу. В дверях зала тем временем произошло движение, парами и поодиночке внутрь в блеске камней и золота стали пробираться богато одетые люди, мужчины и женщины, и Скаринар замахал им руками:
– Сюда! Сюда!
Он встал на край возвышения.
Люди опасливо подходили. Пять, десять, пятнадцать человек. Двадцать. Тридцать. Сзади к ним пристраивалась стража. Но громадный зал все равно казался полупустым.
– Подходите, подходите, – улыбался Скаринар.
Его разные глаза смотрели с укором.
– Ну же! Сегодня никаких казней не планируется. Люди вы заслуженные и, насколько я могу судить, не держите на меня зла. То есть я это чувствую. Да, со мной можно неплохо ладить. Расслабьтесь. Сегодня я хочу показать вам вот это панно.
Скаринар показал на панно рукой.
– Здесь весь Край…
Голос его продолжал звучать, но Эльга вдруг перестала его слышать. Все ее внимание сосредоточилось на одиноком листике, пропущенном Скаринаром и оставшемся лежать на полу. Едва заметными движениями пальцев она стала подтягивать его к себе. Со стороны, наверное, казалось, что лист перемещается без какой-либо цели, влекомый единственно сквозняком – на ладонь, на шаг, кувыркнувшись в воздухе, с одного края панно в другой. Эльга работала терпеливо, ощущая лист как маленькую жизнь.
Сливовый!
Как тот, самый первый, подаренный ей Униссой. С которого все и началось. С которым она, желая вернуть, побежала мимо дяди Вовтура и приезжего мастера Изори. Как давно это было!
Лист наконец добрался до кресла. Был он слегка пожухший, покоричневевший, хрупкий. Совсем как сама Эльга. На остатке сил она заставила его подлететь вверх, к подлокотнику, и повернула руку. Лист невесомо лег на ладонь.
Эльга сжала пальцы, и стало темно. Будто во всем Крае установилась ночь.
Впрочем, испугаться она не успела, потому что жуткая, беспросветная чернота длилась всего мгновение. Потом сквозь нее, кромсая ее, дробя на округлые, овальные, зубчатые осколки, хлынул свет, затмил все собой и обернулся дивным, чарующим, сверкающим узором. Сложенный из листьев свод распахнулся над Эльгой, и ее потянуло вверх. Она легко, сама того не ожидая, выпорхнула из кресла.
Вверх, вверх!
Она была невесома, как тот же листок. Нет, еще легче. Пушинка. Семя одуванчика. Эльга поднялась до потолка зала и скользнула сквозь лиственный узор, из которого он был сложен. Никто этого не заметил. Даже Скаринар, продолжающий беззвучно раскрывать рот и щурить карий глаз.
Смешно! Вверх!
Она повисла над дворцом кранцвейлера. Красота вокруг потрясла ее. Ах, ей был виден весь громадный букет, что складывался из улиц и домов, деревьев, воздуха, ветра, людей и их поступков, из птиц, оград и коровьих лепешек! Она ощущала биение листьев и гармонию узора, даже смерть, даже Скаринар были искусно вписаны в общий рисунок – пятнышками, кляксами мрака, только оттеняющими свет.
О, кто бы ни сотворил это, он был настоящим грандалем!
Эльга рассмеялась, и смех ее вышел задорным и молодым. Какая она старуха? Все это глупости, пыль, лиственная крошка! Вот узор веселья, вот узор молодости, вот узор жизни – складывай, сгибай, набивай из пустоты!
Вверх!
Стогон отвалился вниз, измельчал, нахлобучил пятна полей, сверкнула река, с боков вывернулись леса, а потом – хлоп! – и Эльга рассыпалась по букету неба, став синью и грозовой чернотой, облачной пеной и слепящим солнцем. Задыхаясь от радости, от счастья, она собралась снова в себя и взлетела выше.
– Я бессмертна!
Ох, звезды были из ореха, а бархатистая тьма, в которой они сияли, смыкала разлапистые, колкие, кленовые ряды. Посмотрев вниз, Эльга увидела, что мир ее скукожился и превратился в листок, растущий в окружении множества таких же листков на гигантской ветке. Сама же она плыла в сумеречной тьме вдоль ствола исполинского, бескрайнего дерева вверх и вверх. Как щепка по течению. И вот уже и родной мир потерялся, и ветку заслонили другие ветки.
Я – грандаль, вдруг поняла она.
– Ты – грандаль, – согласилось дерево. – Ты можешь остаться здесь и ухаживать за листьями, подрезать мертвые, собирать воду и смолу для нуждающихся в спасении, бороться с тлей и с серой порчей.
А вернуться? – спросила Эльга.
– Девочка, – сказало дерево, и голос его был полон теплоты, – когда человек достигает такого уровня мастерства, что превращается в грандаля, родной мир становится слишком мелок и тесен для него, он перерастает его, вылупляется, как цыпленок из скорлупы, наделенный силой несоизмеримо большей, чем его мир может выдержать.
А здесь тебе доступны корни и крона, ты можешь путешествовать, куда хочешь, и любой другой мир-листок откроется тебе. Набивай букеты, меняй узоры, добивайся гармонии и счастья. В этом предназначение грандаля.
И я буду как Матушка-Утроба? – спросила Эльга.
– Почти, – ответило дерево.
Эльга оглядела ветви, простирающиеся далеко-далеко во мрак с искрами звезд. А если в моем мире не все правильно? – спросила она.
Дерево вздохнуло.
– Что-то не так с узором? Он не гармоничен?
Он гармоничен, сказала Эльга, погрустнев. Но это не тот узор, что делает мир лучше. Я бы хотела…
– Если вернешься, – сказало дерево, – то перестанешь быть грандалем. И никогда уже не сможешь им стать.
Но сколько-то времени у меня будет? – прошептала Эльга.
– Мгновение.
Эльга прислонилась к стволу, ощущая его тепло и вибрацию, шероховатость коры. Я попытаюсь, сказала она. Долгой жизни.
И, оттолкнувшись, поплыла обратно.
Вниз.

Раньше, про себя, Эльга всегда думала, что, став грандалем, сотворит такое чудо, что все вокруг, в Подонье, в Саморе, в целом Крае, будут ахать и восхищаться. Что-то необходимое и в то же время грандиозное.
Например, сделает так, чтобы яблони давали урожай круглый год. Или продлит лето. Или повесит радугу в небе, чтобы она приносила счастье. Или каждому подарит по десятку двойных эринов. Еще ей думалось сделать так, чтобы клубни и зерно росли в земле, стоило только бросить в нее семена. И чтобы никто не болел. Одно время она всерьез хотела победить плясунью, но потом оставила это для лекарей. Что же им ходить без работы?
Она загадывала, чтобы у мамы, папы, сестры все было хорошо и они жили долго-долго. Разве грандаль с этим не справится? Справится! А еще она представляла, что вырастит большие деревья и на них можно будет жить, как в домах. Каждое дерево научится вести беседу, ты его спросишь о чем-нибудь, оно ответит, перескажет новости и предупредит о плохой погоде. А для гостя – протянет ветку.
Как много можно было бы всего сделать, если бы всемогущество длилось дольше, чем одно короткое мгновение!
Одно мгновение – это, считай, одно движение.
И этот, в клетчатом горжете.

Никто из стоящих у возвышения не понял, как старуха, сидящая в углу и обложенная подушками, вдруг оказалась в центре панно. Скаринар еще только поворачивал голову, а она уже, подняв руку, коснулась пальцем его букета.
– Что?
Привычная кривая усмешка появилась на его лице.
– Я же обещал, – сказал Скаринар, шагнув к Эльге, – что убью тебя, попытайся ты что-то во мне изменить. Наглости тебе, конечно, не занимать, но как бы то ни было, это твоя последняя выходка, и я даже до зав…
Он остро посмотрел в зал, когда какая-то знатная дама вскрикнула, не сдержав себя, а затем медленно повернулся к панно. Рот мастера смерти приоткрылся.
Его собственный портрет шевелился, словно под ним сновали мыши. То глаза, то щека, то нос лиственного Скаринара, надувались, темнели и топорщились зубцами, челюсть ходила, будто что-то безостановочно пережевывая, а лоб замялся в складку.
Несколько мгновений всеобщей оторопи с панно глядел на людей жуткий, злобный уродец, пока – пыф! – пустой светлый глаз его не брызнул лиственной крошкой. Кто-то ахнул. За первым глазом последовал второй. Половина лица, почернев и растрескавшись, посыпалась вниз. Другую половину словно обмело солью.
– Все, – щелкнув зубами, сказал Скаринар.
Он напрягся.
Эльга стояла у панно, глядя на мастера смерти с равнодушием человека, слишком старого, чтобы волноваться о смерти.
– Сдохни! – крикнул Скаринар.
Он вытянул руку в ее сторону. Богачи отшатнулись от возвышения в ожидании казни, крови, брызг. Но ничего не произошло.
– Ты!
Скаринар скрючил пальцы.
На лице его промелькнуло беспомощное выражение. Взгляд разных глаз остекленел. Эльга, вздохнув, двинулась к креслу. Она устала стоять. Зрители следили за ее слабыми, шаркающими шажками, поворачивая головы. Букет тем временем осыпался целиком, до плиток основы, и от лиственного Скаринара не осталось ничего. А за ним и букеты его ставленников, и связующие нити, кукожась и лопаясь, прекратили свое существование.
– Сдохни!
Скаринар топнул ногой.
Кто-то вдруг хохотнул. Уж больно смешно, да-да, смешно выглядело бессилие того, кто совсем недавно внушал ужас. На щеках мастера смерти сквозь белила проступили пунцовые пятна.
– Стража! – закричал он, надсаживая горло. – Убить их всех! Я приказываю! Я – ваш кранцвейлер! Вы должны! Убить их всех!
Эльга села в кресло. Возможно, она на несколько мгновений забылась, задремала, этот крик, это солнце, это путешествие к панно и обратно нехорошо на нее воздействовали. Но когда она подняла голову, на возвышение как раз заскакивал стражник. Короткий меч блеснул в его руке.
– Ты! – заметил его Скаринар. – Молодец! Киян-воин! Будешь командовать тысячей! Но сначала убей ее!
Он показал на Эльгу.
А потом вдруг икнул, потому что короткий меч вошел ему в бок. С некоторым усилием острие проросло из живота, и по клетчатому горжету принялось расползаться красное пятно крови.
– Я – мас…
Скаринар упал на одно колено. Последовал новый удар мечом, и, судя по звуку, металл зацепил кость. Стражник действовал с угрюмой решимостью. Изо рта у Скаринара потоком хлынула кровь. Усмешка пропала с его лица, и оно приняло удивленное и беззащитное выражение, по-детски обидчивое. Сказать он больше ничего не мог.
Эльга закрыла глаза.